Артельщики бросились убирать обѣденные припасы и принадлежности, точно первыми пулями, поражаемые рѣдкими, крупными, тяжелыми каплями дождя, начинавшими падать и постукивать среди мертвой внезапной тишины. Только бѣлыя волнующіяся знамена, клочья разорванныхъ облаковъ, со страшною стремительностью неслись подъ темной массой тучи, словно торопились впередъ.
Вдругъ ослѣпило всѣхъ и грянулъ страшный залпъ.
Вихрь, крутя и унося, подхватилъ море пыли, поле зрѣнія исчезло, какъ въ пороховомъ дыму; дождь хлынулъ и полился потоками.
Какъ наступило, такъ же быстро и пронеслось все. Хотя мелкій дождь пересталъ не вдругъ, но онъ не мѣшалъ, а, напротивъ, пособлялъ работавшимъ, кропя и освѣжая ихъ. Гнетъ, и духота воздуха исчезли, унесенные вѣтромъ, пожираемые молніей и смытые дождемъ. Что-то освѣжающее, легкое, точно углекислота бьющая въ носъ, осталось и чувствовалось въ озонированномъ воздухѣ. Не даромъ говорятъ, что грозы очищаютъ атмосферу, и нигдѣ это не замѣтно такъ, какъ на югѣ. Казалось, отдыхало не только все живое, но и сама раскаленная земля.
Пришло время отдохнуть и артели. Работы оставалось всего два дня, а главное -- къ вечеру опредѣлилось, что выгрузка будетъ окончена къ сроку. Можно было уснуть съ легкимъ сердцемъ.
-----
Сопятъ, храпятъ и тяжело дышатъ товарищи, одному Семену не спится. Онъ смотритъ... Далекое, далекое звѣздное небо горитъ и трепещетъ надъ нимъ свѣтлыми очами, а въ груди у него опять что-то неладно. Опять что-то томитъ и подходитъ къ сердцу, но не одно,-- страхъ и горькая тоска впереди. Не втерпежъ ему... "Звѣздоньки, теплыя Божьи очи, гляньте мнѣ въ сердце, что тамъ!" -- мысленно молится онъ, маясь, тоскуя и не зная, къ кому прибѣгнуть. Онъ слышитъ, что внутри у него что-то кипитъ, рокочетъ глухо, словно давешній отдаленный громъ; что чьи-то грубыя, безжалостныя руки, нѣтъ-нѣтъ, да и пожмутъ ему сердце. Боль, тоска и страхъ темной силы не даютъ ему спать, отдыхъ гонятъ прочь. Дума за думой, воспоминаніе за воспоминаніемъ не даютъ ему забыться. Съ тихою тоской смотритъ онъ въ небо и въ минувшую жизнь. Дядя Павелъ и мать, далекая пашня и деревня, ветхій крестъ на проселкѣ и сѣрое небо -- все это почему-то необычайно дорого и больно ему теперь. Даже необходимость отдыха, скорое окончаніе работы, даже физическая боль забыта за тоской. Онъ не чувствуетъ, какъ разбито и надорвано его тѣло, и не думаетъ о завтрашнемъ днѣ, а онъ, вотъ-вотъ, появится на востокѣ.
Въ самомъ дѣлѣ, не успѣлъ забыться парень, какъ его растолкали и тяжелое колесо пошло въ ходъ.
VI.
Въ небѣ ни облачка, на землѣ ни клочка тѣни, въ воздухѣ ни малѣйшаго движенія,-- пламенное солнце въ зенитѣ. И земля, и воздухъ накалены, жгутъ и, кажется, потому только не шипятъ въ прикосновеніи съ водою, что та сама обратилась въ теплую лѣкарственную ванну. Весь вчерашній дождь плаваетъ и стоитъ въ воздухѣ, точно паръ въ банѣ, гдѣ плеснули на каменку. Нѣтъ возможности дышать, не только работать; тошно видѣть солнце, а не печься на немъ въ теченіе долгаго сверкающаго дня. Жжетъ земля, жжетъ небо, всякая поверхность накалилась до того, что жжетъ руки и ноги. Замираетъ всякая жизнь, скотъ забываетъ кормиться и лежитъ, прячутся насѣкомыя и птицы, только царь природы, человѣкъ, ходитъ въ ужасномъ ярмѣ, обливаясь потомъ.