Совсѣмъ плохо приходилось изнемогавшему Семену, почти не отдохнувшему за ночь; а между тѣмъ наружно дѣло шло своимъ чередомъ. Только Марченковъ видѣлъ, что съ товарищемъ творится что-то неладное, что послѣдняя энергія и силы парня исчезаютъ. Довольно было взглянуть въ его глаза, чтобы видѣть, что они замерли и потухли, точно у умирающаго; блѣдное лицо, облитое потомъ, широко раздвинутая, свистящая грудь, дрожащія ноги и руки довершали впечатлѣніе агоніи. Онъ начиналъ пріостанавливаться и отдыхать все чаще, поощряемый товарищемъ, ловившимъ для этого каждую мало-мальски удобную и возможную минуту.
Такъ было и теперь, пока Марченковъ накладывалъ дрова въ бѣлянѣ, а Семенъ стоялъ широко разставивъ ноги и привалившись спиной къ единственному внутреннему боку бѣляны, вдоль котораго еще оставалась узенькая полоска тѣни.
Парень стоялъ въ изнеможеніи, прищуривъ тусклые, утомленные глаза, не выносившіе солнца, и не чувствовалъ ничего, кромѣ учащенныхъ ударовъ собственнаго сердца, глухо отдававшихся въ толстой обшики судна, сквозь наболѣвшія ребра, точно оно хотѣло пробиться, и выпорхнуть изъ ихъ костяной клѣтки.
-- Слышь-ка, парень, ты чево-жь молчишь-то? Ай помирать задумалъ?-- между дѣломъ обратился къ Семену солдатъ.-- Ты вечоръ бы сказать должонъ, если не можется али што... Песъ съ ней и съ работой,-- чай, не на штурмъ лѣземъ!...
-- Да я ничево... Думалось, можетъ перемогусь какъ-нибудь. Вѣдь менѣ двухъ дёнъ остается,-- тихо и жалостливо возразилъ Семенъ.
-- А ты не думай,-- не обидитъ артель. Болѣзнь-то не свой братъ,-- не такихъ крючитъ... Прахъ ихъ возьми два-то дня,-- не озолотѣешь съ нихъ! Сказалъ бы вечоръ, я бы на твое мѣсто человѣка припасъ. А то -- перемогусь, перемогусь, на каторгѣ-то на этой!... Вѣдь тебя ноги не носятъ. Ты што чувствуешь-то, по крайности?-- съ соболѣзнованьемъ пыталъ онъ парня.-- Болитъ што ли гдѣ?
Семенъ вскинулъ на добраго солдата страдальческіе глаза, полные слезъ; пересохшія губы его судорожно передернулись и покосились, но заговорили не вдругъ и почти шепотомъ. Слова не шли и спирались въ сжатомъ горлѣ.
-- Все болитъ, ноетъ во мнѣ, дяденька, живого мѣста нѣтъ, разнемогся совсѣмъ!... Нутро-то перегорѣло все,-- хоть испить бы.
-- Ахъ, парень-парень, какъ же это, а?... Не рука такъ-то! А ты присядь-ко, присядь покель,-- я кваску принесу. Ахъ, голова, голова!-- пожалъ онъ со страданіемъ плечами и исчезъ въ бѣлянѣ за квасомъ.
Семенъ въ безсиліи опустился на толстое сосновое полѣно, склонилъ голову къ дрожавшимъ колѣнамъ и ждалъ. Миріады оранжевыхъ, кроваво-золотистыхъ кружковъ катились въ его закрытыхъ глазахъ. Влажный горячій воздухъ не утолялъ груди.