Въ минувшемъ году мнѣ пришлось быть на Ахтубѣ и взглянуть на эту своеобразную, чуть ли не степную рѣку -- самый восточный рукавъ дельты Волги, откинутый ею еще между Дубовкою и Царицынымъ.

Вечерѣло, когда внезапная и сильная гроза захватила насъ въ пути, что было не совсѣмъ-то пріятно и удобно въ небольшой ловецкой лодкѣ, гдѣ хотя и существовалъ бакъ, но только для того, чтобы лежать подъ нимъ или сидѣть поджавъ ноги по-восточному. Потому, не взирая на нордъ-вестъ {Жесточайшій вѣтеръ въ низовьяхъ Воіги и въ Каспійскомъ морѣ.}, сорвавшійся съ цѣпи, мы не сажали парусовъ, лишь бы добиться до болѣе удобнаго ночлега. Жилыя мѣста по лѣвому берегу рѣки довольно часты,-- села, деревни, хутора, ватаги чередуются постоянно,-- вѣтеръ насъ несъ штормовый и почти попутный, потому не прошло и получаса съ начала грозы, какъ подъ даровымъ душемъ ливня и при такомъ же электрическомъ освѣщеніи мы ткнулись въ берегъ, чернѣвшій строеніями. Разобрать, впрочемъ, было нельзя ничего и кормщикъ, выкинувъ кошку {Кошка -- малый якорь.} на берегъ и вдавивъ ее въ сырую почву, исчезъ во мракѣ, въ которомъ къ громовымъ ударамъ тотчасъ присоединился тревожный лай собакъ -- голосъ жилого мѣста, зовъ друга во тьмѣ и безлюдьи пути.

Черезъ четверть часа я входилъ въ чистую половину новой просторной избы, п а хнувшую смолой, ярко освѣщенную лампадой передъ божницей и почти незапятнанную еще присутствіемъ человѣка, а черезъ полчаса, на столикѣ, между окнами небольшой зальцы, бурлило и лоснилось мѣдное чрево выхоленнаго самовара, который шипѣлъ, фурчалъ и вдругъ запѣвалъ такимъ отчаяннымъ дискантомъ, точно кричалъ: "ой, батюшки, уйду! Ой, батюшки, уйду!..." Къ счастію, появился хозяинъ обиталища, куда меня занесъ Богъ.

Это былъ типъ настоящаго хорошаго русскаго крестьянина, что меня не мало удивило, такъ какъ я зналъ, что вокругъ и по близости обитали большею частію только малороссы.

Павелъ Васильевичъ Тороповъ былъ благообразный мужикъ лѣтъ за сорокъ, выше средняго роста, съ умнымъ, строгимъ, но чрезвычайно симпатичнымъ лицомъ и до такой степени сознательными глазами, что вы тотчасъ же видѣли, что они думали и понимали каждое ваше слово, часто даже то, которое вы только собирались сказать. Особенность, далеко не всегда встрѣчаемая даже въ интеллигентныхъ слояхъ, говорящая о владѣльцѣ какъ о личности, которая жила, думала и, вѣрнѣе всего, страдала.

Это бросалось въ глаза и заинтересовало меня. Однако, близко подойти въ Павлу Васильевичу оказывалось возможнымъ не сразу. Между тѣмъ никакихъ обходовъ, подходовъ и шатаній вокругъ да около, я чувствовалъ, нельзя было и помыслить допустить съ человѣкомъ, сидѣвшимъ противъ меня. И съ первыхъ же словъ его почему-то порѣшилъ, что это человѣкъ правды и можетъ быть завоеванъ только правдой, откуда бы она ни коснулась его. Человѣкъ влекъ въ себѣ, несмотря на серьезную, почти угрюмую сдержанность, а вѣрнѣе всего -- благодаря ей. Прошло съ часъ времени, можно бы сказать, взаимнаго анализа, пока мы не начали дѣлаться своими людьми. Къ счастію, у насъ оказались общіе интересы. Павелъ нашелъ во мнѣ порядочное знакомство съ краемъ, поглощавшимъ все его вниманіе, но въ которомъ самъ онъ могъ назваться еще новичкомъ.

Какъ бы то ни было, но по этому поводу я узналъ исторію дяди Павла, разсказанную мнѣ съ такою непосредственностью и простотой, что на этотъ разъ я искренне пожалѣлъ, что не стенографъ, чтобы передать ее, какъ слышалъ только, а не какъ понялъ и сумѣлъ.

До сихъ поръ во мнѣ живо впечатлѣніе этого разсказа, и ни одна лекція объ искусствѣ не доказала мнѣ съ такой осязательной ясностью, что въ простотѣ и правдѣ вся суть, весь смыслъ, всѣ задачи, альфа и омега искусства самого въ себѣ. Только сами мы до того дѣланы, что сплошь и рядомъ не ощущаемъ и не можемъ воспринять и передать того и другого.

Дойдя до смерти племянника, по словамъ очевидца Марченкова, говорившій все тише, Павелъ замолчалъ и упрямо уставился на огонь свѣчи, точно позабылъ и въ немъ старался прочесть послѣдовавшее.

Я видѣлъ, что ему тяжело, и не рѣшался прерывать горькаго безмолвья, наступившаго вдругъ. Я видѣлъ, какъ плотно сдавилъ онъ дрогнувшія было губы, и терпѣливо ждалъ. Въ темныя окна все еще барабанилъ дождь и изрѣдка вспыхивала отдаленная молнія, сопровождаемая глухимъ громомъ.