Тяжелое, хмурое молчаніе и плачъ дождя, кропившаго по стекламъ и лужамъ, давили насъ, пока Павелъ не поборолъ себя и не заговорилъ вновь.
-- Ну, прибѣжалъ это ко мнѣ солдатъ, самъ не свой, задохся совсѣмъ... Едва выговорилъ, что бѣда у нихъ, а какая -- не сказываетъ. Стряслась молъ бѣда -- и все тутъ. Зоветъ съ собой, а самъ, вижу, не въ себѣ, мечется, успокоивать меня началъ. Поглядѣлъ, поглядѣлъ я на нево, сперва думалъ -- во хмѣлю, анъ нѣтъ. Слышу, сердце-то и упало во мнѣ: не даромъ, молъ, это,-- съ Семеномъ што-нибудь...
Онъ передохнулъ и опять замолчалъ на минуту.
-- Правду тебѣ сказать, о смерти-то о Семеновой въ то время у меня и въ мысляхъ не было... Ни-ни, ни чуточки! Захворалъ сильно, али упалъ какъ, зашибся,-- ну, тамъ руку, либо ногу сломалъ,-- такое вотъ што-нибудь чаялось, такъ и то сердце кровью облилось,-- дорогъ парень-то былъ, для него жилъ и жить думалъ...-- Голось говорившаго немного дрогнулъ и зазвенѣлъ.-- Да, смѣхъ и горе,-- отъ солдата-то путемъ ничево добиться не могу: несетъ неоколесицу какую-то, да и на; самъ жалобится, да и у меня ровно прощенья проситъ... Однимъ словонъ, страхъ и сердце меня взяли, что, молъ, это такое... Хочу налечь на него поплотнѣе, спросить: што молъ это за бѣда за такая, сказывай, полно душу-то маять,-- анъ слова-то съ языка у меня и не идутъ, беретъ страхъ да и все тутъ... Однако, допытался- таки!
Онъ поднялъ суровые глаза на божницу съ сіявшею лампадой, но тотчасъ же перекрестился и опустилъ ихъ.
-- Допытался!-- тихо и жалобно добавилъ онъ, помолчавъ и точно вспоминая, чего допытался, и упрекая кого-то. Скорѣе всего можно было думать, что себя.-- Ты хоронилъ ли близкихъ-то, дорогихъ,-- такихъ, для которыхъ жилъ?-- внезапно обратился онъ во мнѣ.
-- Случалось.
-- Ну, такъ вотъ знаешь, каково легко это... А вѣдь мнѣ его и похоронить-то какъ слѣдуетъ не дали, ты пойми это!... Пойми, вѣдь я его на смерть-то своими руками отдалъ, не защитилъ!-- вдругъ прорвался и болѣзненно вскрикнулъ онъ, но тотчасъ же скрипнулъ зубами и горько добавилъ:-- За дѣло проклятому!-- относя это, разумѣется, прямо къ себѣ.
Въ эту минуту мнѣ стало страшно жалко разсказчика и я попробовалъ было уговорить его не мучаться и превратить разсказъ.
-- Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ!-- съ живостью и досадой запротестовалъ онъ,-- мнѣ, собакѣ, мало кажный день такъ-то казнить себя, да не съ тобой, а съ такимъ, штобы судилъ меня. Съ тобой-то я только душу отвожу!