-- Ну-ну, какъ знаешь, Господь съ тобой... Какъ же это похоронить не дали?-- полюбопытствовалъ я.
-- Опотрошили,-- тихо, угрюмо и какъ бы стыдясь отрѣзалъ онъ, но вскорѣ поймалъ прерванную нить разсказа.-- Какъ сказалъ мнѣ солдатъ, што Семенъ мертвый лежитъ, такъ, не повѣришь ты, я спервоначала-то ровно и не понялъ, только холодомъ обдало. Одно слово, въ холодную воду упалъ. Да и не вѣрю!... Смотрю на солдата-то и не вѣрю. Какъ это такъ, сообразить не могу: третёвось видѣлъ здороваго, веселаго, говорилъ, а сичасъ мертвый лежитъ?!... Не такъ што-нибудь, думаю, вретъ служба; самъ пойду, все дѣло раскрою. Не можетъ этого быть, не можетъ!... За што-жь это, Господи... Самъ думаю этакъ-то, а во мнѣ, слышу, кипитъ, дрожитъ што-то, давитъ меня... Это, видно, горе-то подступать стало, силу брать, послѣднюю надежду душить. А чево душить,-- стоило на солдата-то посмотрѣть, штобъ всю правду узнать,-- такъ убивался сердечный, што она вся на немъ была! Дрожь меня взяла, какъ понялъ я это. Какъ ума не рѣшился, не умѣю тебѣ сказать... А можетъ и рѣшился. Вотъ самъ услышишь.
Онъ опять перевелъ духъ и смолкъ, точно собирался съ силами.
-- Тутъ ужь, какъ пропала у меня надежда-то всякая, свѣту я не взвидѣлъ, себя не помнилъ, бросилъ все. амбаръ не заперъ... Пропадай все пропадомъ!... Побѣжалъ, даже головы не покрылъ... Одно помнилъ -- туда, къ нему мученику, къ дѣтищу дорогому! Не знаю ужь, какъ самъ-то не издохъ на дорогѣ. Жара стояла -- геенна огненная, а я дрожу и бѣгу, дрожу и бѣгу, задыхаюсь, дрожу и бѣгу... Кто видѣлъ, безпримѣнно али за вора, али за полоумнаго сочли... Пристань-то, чай знаешь, поболѣ полутора верстъ будетъ, такъ я къ ней ровно птица прилетѣлъ, ровно меня несъ кто... Говорю, не знаю какъ не издохъ только, вѣдь жаръ-то, говорили, подъ пятьдесятъ градусовъ подходилъ!-- Онъ опять помолчалъ минуту.-- Ну, што тебѣ еще сказывать, душу маять? Удостовѣрился, лично свидѣлся...
Онъ безнадежно махнулъ рукой и серьезными глазами, полными слезъ, опять уставился на освѣщенную божницу, но они смотрѣли куда-то дальше, можетъ-быть на родимый трупъ и мертвые бѣлки закатившихся глазъ отдыхавшаго Семена. Такъ прошла не одна минута. Дождь затихъ и стояла мертвая тишина.
"А вѣдь въ то время я, можетъ-статься, вправду ума рѣшился,-- вдругъ заговорилъ онъ.-- Какъ узналъ я, што мнѣ покойничка взять нельзя, што полиціи обзаявлено и што ево, для порядка, надо-быть, рѣзать станутъ,-- тутъ не скажу што и сталось со мной,-- не могу... Прости ты меня, Господи!-- перекрестился онъ,-- въ то время возропталъ я, сквернословилъ, буйствовалъ, ровно звѣрь сдѣлался. Очень ужь мнѣ непереносно стало, што живова-то въ каторгѣ заморили, да и надъ мертвымъ измываться будутъ, въ гробу-то покоя не дадутъ... Посуди самъ, што тутъ было дѣлать?... Съ ногъ меня это свалило въ то время, недоброе дѣло надумалъ было я... Да чево надумалъ!-- чуть не сдѣлалъ. Што у меня тутъ въ головѣ бродило, не перескажешь всево. Не на комъ было, такъ на себѣ хотѣлъ сердце сорвать,-- ну, однимъ словомъ, порѣшить съ собой. Легше мнѣ стало, съ тѣмъ я и съ пристани ушелъ. А порѣшилъ-то я -- ни много, нимало -- не давать на поруганье Семена, схоронить самому, хоть бы кровь пролить -- свою ли, чужую,-- не разбиралъ въ то вредя... Говорю, совсѣмъ звѣрь сдѣлался.
"Вотъ, въ мысляхъ-то въ этихъ, дошелъ я домой, захватилъ малость деньжонокъ, што скопилъ, да въ контору, къ управляющему прямо. Разсказалъ ему свое горе, объявилъ, што служить не могу, просилъ не поминать лихомъ, а деньги, съ тѣми, што причтутся мнѣ, што и мертвымъ заработаны, если дошлетъ артель,-- Марченкову поручилъ,-- переслать сестрѣ. Хотѣлъ письмо писать, да раздумалъ: пусть, молъ, ждетъ; если и напишутъ добрые люди, къ тому времени все кончено будетъ.
-- Што-жь, молъ, ты умирать што ли собрался?-- попыталъ меня добрый баринъ, подивился, пожалъ плечами, но приказалъ все сдѣлать по-моему,-- просилъ ужь очень я.
"Ну, ни сколь много дня-то оставалось послѣ этого, а какъ я ево дотянулъ -- одному Богу извѣстно. Многое у меня тутъ въ головѣ перебывало и вспомнилось. Вспомнились и люди, и земля родимая, а пуще всево мать, отъ которой сына на смерть и поруганіе увелъ. Больно непереносно ужь это было... Да нѣтъ, не быть, не бывать этому, не быть! И ропталъ же я, на Господа Бога, зло ропталъ: "за что?!..." А ужь себя клялъ -- и говорить нечево. Кто не испыталъ, не понятно это совсѣмъ.
"Суета-то затихла, свечерѣло и солнышко сѣло, когда я съ пристани на баржу сошелъ. Измаяло меня, напослѣдяхъ, захотѣлось на Божій міръ взглянуть. Да и время такое было. Пошабашили, народъ ушелъ, баржа къ погрузкѣ стояла пустая,-- одному-то хорошо было и подумать, и на вольный свѣтъ взглянуть, и съ Богомъ примириться -- покаяться. Словомъ, легше было. Тутъ я пристроился и остался, когда убѣдился, што подъ кормой завозня и бударчёнка стояли, да и весла на баржѣ. "Ровно самъ Богъ позаботился", подумалось мнѣ тогда. До того, значитъ, дошелъ, што всякое понятіе потерялъ,-- не разумѣлъ, што такія дѣла-то не съ Божьей помощію дѣлаются. Вотъ и началъ я думать объ этомъ дѣлѣ своемъ. Долго думалъ,-- не даромъ говорится, што злой злое и думаетъ. Еще кипѣло все во мнѣ, не уходилось сердце-то,-- што порѣшилъ, то и думалъ.