Вдосталь поломается,-- кабакъ починитъ.
Однако полнаго комплекта рабочихъ не набиралось и двое изъ артельщиковъ, болѣе надежныхъ и трезвыхъ, отправились въ городъ договорить на-завтра подходящій народъ.
-----
Несмотря на май мѣсяцъ, наступалъ гнетущій невыносимый полдневный жаръ, когда посланные вернулись изъ города съ приговоренными людьми.
Только-что пошабашившіе выгрузчики бѣляны, въ ожиданіи обѣда, большею частію лежали въ-растяжку или сидѣли на солнцепекѣ, не находя малѣйшей полоски тѣни, чтобъ укрыться отъ солнца, бывшаго въ зенитѣ и палящаго немилосердно. Нѣкоторые курили, болѣе дѣятельные готовили ѣду. Отдыхавшіе видимо собирались ашать {Ашать (киргизское) -- ѣсть.}, что доказывали незатѣйливые гастрономическіе припасы, состоявшіе изъ хлѣба, калача {Калачъ -- вѣсовой хлѣбъ изъ пшеничной муки перваго, втораго и третьяго сорта, смотря по потребителю.}, не по жарѣ холоднаго квасу, луку, огурцовъ и воблы, когда кучка новобранцевъ показалась на берегу, подъ предводительствомъ посланныхъ.
-- А-а, вотъ и нашенскіе!-- весело указалъ на подходящихъ солдатъ, толковавшій поутру съ прикащикомъ и теперь окруженный большинствомъ курильщиковъ, съ хохотомъ слушавшихъ его росказни. Оказывалось, что Марченковъ, какъ звали солдата, былъ любимцемъ артели, потому что немедленно умѣлъ сдѣлаться душою всякаго общества, въ которое попадалъ. Начавъ съ гвардіи, штрафованный онъ успѣлъ искрестить всю южную Россію, побывать на Кавказѣ и на западной и восточной границахъ, извѣдавъ на собственной шкурѣ, какъ говорилъ самъ, свойство палокъ даже самыхъ безлѣсныхъ губерній ея.
"Придешь на мѣсто,-- разсказывалъ онъ,-- кажись, на что ужь гол о -- на сто верстъ кругомъ опричь травы ничѣмъ ничего нѣтъ, а потребуются палки -- тутъ, какъ тутъ. И откуда, песъ ихъ знаетъ, лознякъ какой-нибудь тамъ, али верба!... Или, вотъ, чего лучше, хоть бы подъ Дарьей въ такія мѣста заходили, што ущипнуть нечего, трубки не раскуришь,-- степь матушка, песокъ одинъ,-- анъ и тутъ Господь о нашемъ братѣ позаботился: саксаулъ или жидовинникъ для солдатской мякоти есть,-- бѣда чистая!... У молдаванъ стояли, такъ, чай, она, родная, всякіе фрухты перепробовала -- и кизилъ, и вишню, и тутовицу,-- однимъ словомъ, всякой сласти навидалась на своемъ вѣку!"
И несмотря на порядочный лѣсокъ, изломанный на мякоти Марченкова, объ этомъ говорилось съ такимъ добродушіемъ и юморомъ, что малозакорузлаго слушателя морозъ подиралъ по кожѣ даже въ тридцатиградусную жару,-- и подиралъ тѣмъ сильнѣе, что незлобивый разсказчикъ въ сущности былъ скорѣе неисправимый проказникъ и шутникъ, нежели дрянной, безнравственный человѣкъ. О какихъ извергахъ, ротныхъ и батальонныхъ, разсказывалъ онъ, нельзя было вспомнить безъ ужаса и чувства жалости къ терпѣливости русскаго человѣка. Это -- пытки инквизиціи въ теченіе двадцатипяти лѣтъ, и въ недавнее время!
-- Ишь забрили на роду-то!-- вглядывался Марченковъ въ подходившихъ.
-- Зачѣмъ -- "забрили"... Взглянемъ еще, годны ли,-- предусмотрительно замѣтилъ знакомый восточный типъ.-- Можетъ такіе есть, что и хлѣба не стоютъ.