(Сѣверо-каспійскія очерки).
III.
Зимовичи.
Знавали ли вы зимнія ночи въ морѣ, теряли ли границы между сномъ и дѣйствительностью, фантасмагоріей и правдой, землей и небомъ? Что это въ неоглядной хмуро-бѣлой пустынѣ -- облака въ небѣ, или ледяные бугры въ морѣ? А эта монотонная гамма колокольчика, то врывающаяся въ ваше ощущеніе, то уходящая изъ него мало-по-малу, точно расплывающаяся въ туманѣ, потопившемъ васъ, гдѣ она, -- во снѣ или на яву? Не дѣлаетъ ли она еще болѣе мертвеннымъ то безмолвіе, что поглащаетъ и уноситъ васъ въ иной міръ, въ міръ яркихъ красокъ, опредѣленныхъ формъ и живыхъ впечатлѣній, и не сонъ ли эти впечатлѣнія?... Теплый, свѣтлый, живой сонъ, среди холодной, туманной, застывшей величавой дѣйствительности -- какъ тутъ не перемѣшать того и другаго? Засыпая, переходишь въ жизнь, просыпаясь -- въ недвижное, безмолвное, застывшее, спящее царство волшебной сказки. Самое время -- идетъ ли оно? Минуты или часы, дни или годы -- Богъ вѣсть.... мѣрка дѣйствительности утрачена. То замираетъ, то оживаетъ я врывается въ васъ та же гамма колокольчика, но откуда, давно ли, во снѣ или наяву?... Небо или море, облака или льды -- теряешься. На минуту развѣ храпъ и чиханье лошадей, да плоскій мѣрный звякъ подковъ во льду напоминаетъ вамъ о пути, но быстро все опять тонетъ въ безмолвномъ бѣломъ хаосѣ и вновь уноситъ васъ въ иной міръ яркихъ красокъ и живыхъ ощущеній, путаетъ и стираетъ границы межъ сномъ и дѣйствительностью, ложью и правдой, жизнію и сказкой. Міръ сна такъ ощутительно ярокъ, а дѣйствительность такъ волшебна, дика и странна, что все путается и въ воображеніи, и въ сознаніи. Вдругъ, напримѣръ, видите вы -- блѣдно красная луна низко стоитъ надъ горизонтомъ и озаряетъ массы какихъ-то волшебныхъ зданій: часовни и башни, разрушенные стѣны и замки, валы и бастіоны. Кто скажетъ, что это не сонъ, блуждающій въ волшебномъ царствѣ сказки. Кому придетъ въ голову, что это руины льдовъ, боровшихся съ моремъ?
-----
Миновала Казанская, заговѣнье близко -- пора и ко дворамъ. "Половили; Слава те Господи, -- не зимовать здѣсь! Вишь холодъ какой!... Съ норда-то, сказывали, ледокъ въ черняхъ становился." И вотъ, мало-по-малу, выдираются ловецкіе порядки, моются, сушатся и убираются снасть и сѣти, разбираются полати и освобожденныя суда, одно за другимъ, поднимаютъ якорья и паруса, направляясь къ устьямъ Волги -- не одну сотню верстъ еще въ пути пробудешь, -- ну, съ Богомъ! "Съ каждымъ днемъ пустѣетъ, замолкаетъ, холодѣетъ одннокое, хмурое, безпріютное море. Холодѣя, тяжелѣютъ волны; холодѣя, тяжелѣетъ вѣтеръ; холодѣя, тяжелѣютъ вѣки засыпающаго моря; густые, тяжелые туманы все непрогляднѣе и гуще окутываютъ ихъ. Холодно, пасмурно, уныло, -- одни только тюлени радуются и сладострастнымъ воемъ и стономъ наполняютъ безмолвіе. Масса мелкой рыбы идетъ въ это время къ берегамъ и въ устья -- пиръ горою, но того и гляди встанетъ, не нынче-завтра, закуетъ. " Глянь-ка, вода-то!" Въ самомъ дѣлѣ, нижніе, тяжелѣйшіе пласты воды начинаютъ кристаллизоваться, обращаются въ мягкую снѣгообразную ледяную массу, легчаютъ и всплываютъ медленно на поверхность воды, остужая ее. Вода готова, дохнетъ холодомъ и ее закуетъ.
Однако, что это?... Лодка? Еще лодка теперь, здѣсь? Значитъ, не всѣ покинули родимое море? Да, начтешь нѣсколько десятковъ посудъ, которыя, вмѣсто далекихъ устьевъ Волги, по мѣрѣ наступленія холодныхъ дней, начинаютъ жаться все ближе и ближе къ берегамъ, то есть, въ черни. Съ каждымъ вѣтромъ, дующимъ къ берегу, и съ водой, пригоняемой имъ, онѣ забираются все ближе и ближе къ камышамъ или вводятся въ глухіе морскіе прораны и култуки, садятся на дно отмѣлыхъ береговъ и, оборонясь отъ первыхъ безпокойныхъ морскихъ льдовъ, остаются тамъ на цѣлую зиму. Вотъ владѣльцы этихъ-то посудъ и зовутся зимовичами.
Зимовка въ морѣ едва ли могла казаться такимъ простымъ и безопаснымъ дѣломъ, чтобы кто-нибудь произвольно могъ рѣшиться на нее въ первый разъ. Надо полагать, что испытать такую зимовку заставила необходимость, неожиданно счастливые результаты которой поманили на это дѣло и другихъ. Можно допустить со всею вѣроятностію, что, совершенно противу воли своего владѣльца, какая-нибудь несчастная посуда, увлекшаяся ловомъ или удержанная ветхостью, неисправностью, противными штормами, была внезапно захвачена морозомъ и льдомъ и зазимовала въ морѣ со всѣми лодками и рыболовными орудіями. Естественно, что, потерявъ надежду на выходъ къ устьямъ Волги, она инстинктивно жалась въ черни, чтобы не замерзнуть въ открытомъ морѣ и сохранить сообщеніе съ берегомъ. Зимою хозяинъ или лоцманъ могъ оставить ее, отдавъ подъ сохраненіе мѣстнымъ прибрежнымъ киргизамъ, но весною, ловъ которой считается изобильнѣйшимъ, ее не было расчета оставить покинутой до навигаціи и владѣлецъ по неволѣ долженъ былъ вернуться на нее еще по зимѣ, чтобы приготовиться и не упустить ранняго вешняго лова. Вешній ловъ, чѣмъ онъ ранѣе начатъ, тѣмъ изобильнѣе и, весьма естественно, что, забравшись въ море еще по зимѣ, первый невольный зимовичъ могъ наловиться еще до прихода своихъ товарищей, что могло заставить испытать зимовку уже и другихъ. Конечно, нельзя ручаться, что это было именно такъ, но что дѣло могло происходить аналогичнымъ путемъ, служитъ нѣкоторымъ указаніемъ то, что оно такъ практикуется и до сего дня, хотя, въ силу практики и пріобрѣтенной опытности, считается уже самымъ простымъ и безопаснымъ дѣломъ.
Большія или меньшія хлопоты, сопряженныя съ зимовкою въ морѣ, зависятъ оттого, на сколько мирно и твердо окажется замерзаніе моря. Если оно произойдетъ въ тихую, безвѣтреную погоду и при значительномъ холодѣ, то зимовкамъ выпадаетъ немного дѣла. Спѣшатъ убрать все въ посуды, забитъ или запереть люки трюма, сдать все подъ караулъ мѣстнымъ киргизамъ, припасаютъ все необходимое для зимняго переѣзда и иногда, даже не выждавъ надлежащаго укрѣпленія льда, трогаются въ путь обыкновенно сначала до Гурьева городка. Но такое счастливое замерзаніе бываетъ довольно рѣдко, обыкновенно же ледъ или становится въ вѣтреную погоду, или сопровождается ею. Что такое сила воды -- извѣстно каждому, а тамъ какъ льдомъ покрывается только незначительная относительно поверхность ея у сѣверныхъ прибрежій моря, все остальное пространство котораго открыто и подвержено вліянію жестокихъ осеннихъ вѣтровъ и силѣ теченій, то понятно, что въ состояніи сдѣлать съ этою ледяной коркой такая сила. Отсюда всѣ явленія, представляемыя замершимъ моремъ. Наступающею массою воды ледъ поднимается, трескается, сжимается и вода, напирая одни массы его на другія, поламываетъ бугры. Отступающая же вода раздвигаетъ огромныя площади льда, образуя разводины, трещины, джарыки по киргизски, тянущіяся нерѣдко на многія версты и на тѣ же многія версты отрываетъ даже ледъ отъ береговъ и уноситъ въ открытое далекое море. Потому естественно, если ледъ становится при вѣтрѣ, то закипаетъ борьба между имъ и водою, въ теченіи которой зимовымъ судамъ надо держаться и защищаться,
Вообще, послѣднее холодное время зимовичи продолжаютъ ловить, но стараются употреблять въ ловъ по большей части старую, негодную почти, источеную, съѣденную соленой водой снасть, чтобы не жалко было и потерять ее. "Прахъ ее возьми -- захватить бѣлугу, другую и домой!" Однако, чѣмъ холоднѣе дѣлается, тѣмъ ревнивѣе наблюдаютъ ловцы за направленіемъ вѣтра и состояніемъ воды. Всѣмъ, знакомымъ съ Каспійскимъ моремъ, извѣстно, что вѣтеръ мѣняетъ свое направленіе по солнцу, то есть съ востока на западъ переходитъ по южнымъ румбамъ компаса, а съ запада на востокъ по сѣвернымъ. Случаи же, когда вѣтеръ откидывается но противуположному пути, то есть, противу солнца, вообще рѣдки, потому и всѣ расчеты ловцовъ на ту или другую погоду зависятъ отъ этого условія. Руководствуются при этомъ общеизвѣстными несложными данными. Сѣверный вѣтеръ, разумѣется, считается предвѣстникомъ холода, восточный -- сухости, южный -- тепла и западной -- сырости. Отсюда, судя, впрочемъ, по времени года, вытекаютъ всѣ комбинаціи, на которыхъ основывается ожиданіе той или другой погоды и, надо правду сказать, моряки рѣдко обманываются въ своихъ предположеніяхъ. Разумѣется, кромѣ вышеозначенныхъ, существуетъ еще множество условій, зависящихъ отъ даннаго состоянія атмосферы, особенно количества паровъ въ ней, отъ большей или меньшей устойчивости предшествовавшихъ вѣтровъ, а осенью отъ температуры воды и воздуха. Каждый, мертвый для глаза профана, фактъ, едва замѣтное измѣненіе въ явленіяхъ природы, каждый изъ ряда выходящій оттѣнокъ ея говоритъ человѣку, чуть не родившемуся въ морѣ, только ему понятнымъ языкомъ, который онъ усвоиваетъ чуть не съ языкомъ матери и инстинктивно слушаетъ цѣлую жизнь. Природа одинаково понятна ему и въ ея нѣгѣ и ласкѣ, и въ пасмурной и хмурой тоскѣ, и въ гнѣвѣ и ярости. Пора привыкнуть ему читать въ ея лицѣ.