Однако, говоря правду, Петръ Дмитріевичъ, несмотря на свою трезвую столѣтнюю жизнь и полутора-аршинную бороду, нисколько не походилъ на аскета или анахорета -- напротивъ, вѣроятно, вслѣдствіе этой строго-воздержной жизни, онъ оставлялъ въ васъ впечатлѣніе какого-то сѣдаго юноши, жаждущаго жизни, подвижнаго и живаго, какъ ртуть. Онъ принадлежалъ къ типу тѣхъ юркихъ, чистенькихъ старичковъ, которыхъ никогда лѣтомъ, даже въ морѣ, не увидишь иначе, какъ въ высокой плюшевой шляпѣ почтенныхъ лѣтъ и моды, въ черной шелковой косынкѣ, вмѣсто галстука, въ такой же шелковой манишкѣ, въ двубортномъ жилетѣ съ какими-нибудь разводами или букетцами, въ длинномъ сюртукѣ и шароварахъ-брюкахъ, исчезавшихъ въ мягкихъ сапожкахъ бураками и съ легкимъ, вѣжливымъ скрипомъ.
Петръ Дмитріевичъ всю свою жизнь не зналъ вина и былъ дѣвственникомъ до шестидесяти или семидесяти-лѣтняго возраста, когда женился, впрочемъ, на молодой дѣвушкѣ-сиротѣ. Не мудрено, что старикъ такъ долго сохранилъ свои умственныя и физическія силы: ходилъ, наприм., онъ такъ скоро и далеко, что за нимъ не поспѣвали и утомлялись молодые люди, признаваясь, что Петръ Дмитріевичъ "уходитъ хоть кого". Въ самомъ дѣлѣ, сухой -- кожа да кости -- старикъ имѣлъ обыкновеніе бѣгать такой спорой и легкою рысью, что съ нимъ отказывались состязаться даже надежные ходоки.
Однако, среди всѣхъ несомнѣнныхъ достоинствъ Петра Дмитріевича была одна несчастная страстишка, съ которой онъ не умѣлъ, да, кажется, и не хотѣлъ бороться, это -- карты, съ которыми старикъ не разставался. "Тутъ грѣха нѣтъ!" -- обыкновенно, какъ бы извиняясь, говаривалъ онъ, готовъ былъ играть со всякимъ и во всякое время, днемъ и ночью, въ морѣ и въ степи, въ пути, на привалѣ, въ гостяхъ и дома. Такъ какъ Петръ Дмитріевичъ, кромѣ того, что эмбенецъ, былъ еще и зимовичъ, то даже во время своихъ зимнихъ путешествій, съ вѣчнымъ припѣвомъ: "а что, не сыграть ли?..." -- онъ тащилъ изъ кармана колоду картъ и начиналъ сдавать въ "стуколку" или "три листа" -- не только на привалѣ, но и дорогою, въ саняхъ, суя карты партнёрамъ прямо въ руки, чтобъ ихъ не разнесло вѣтромъ и вьюгой. Про страсть старика къ картамъ въ Астрахани, гдѣ онъ жилъ, знали всѣ и разсказывали за несомнѣнную истину, какъ однажды, послѣ ранней обѣдни, въ Свѣтлое Воскресенье, одинъ изъ среды рыбопромышленниковъ зазвалъ къ себѣ нѣсколькихъ другихъ и въ числѣ ихъ Петра Дмитріевича. Когда гости разговѣлись и позакусили, послѣдній не выдержалъ и обратился къ присутствовавшимъ съ обычнымъ предложеніемъ: "а что, братики, не сыграть ли?..." На замѣчаніе хозяина, что еще поздней обѣдни не было и что картъ въ домѣ нѣтъ, онъ отвѣчалъ, что "тутъ грѣха нѣтъ", и съ торжествомъ извлекъ изъ кармана двѣ новенькія, праздничныя, колоды -- и игра началась. Послѣ этого всѣ уже знали, что карты всегда есть у старика. Но ничего не было пріятнѣе ему, какъ застать кругъ играющихъ. Лицо его мгновенно озарялось весельемъ и радостью и съ восклицаніемъ: "игра молодцамъ!" -- онъ присаживался къ столу. Однако, несмотря на непреоборимую страсть, корысти не было въ старикѣ; напротивъ, пользуясь его слабостью и довѣрчивостью, его собственные рабочіе, въ теченіе долгихъ вечеровъ въ морѣ, выигрывали у хозяина значительные куши. Игралъ онъ смѣло, счастливо и бойко, но, въ концѣ концовъ, почти всегда оставался въ проигрышѣ, потому что вставалъ изъ-за стола послѣднимъ, давая своимъ противникамъ время и проиграться, и отыграться. Знавшіе страсть старика съ игрѣ пользовались ею и отыгрывались.
Но что было важнѣе всего, это то, что старикъ могъ бы служить живой, умной, правдивою лѣтописью края для человѣка, умѣвшаго читать, если, главное, заставить говорить Петра Дмитріевича, что было далеко не легкимъ дѣломъ. Почтенный старикъ не любилъ толковать о своихъ годахъ и видимо уменьшалъ ихъ, а потому какъ-то вскользь касался минувшаго, могущаго послужить съ ихъ опредѣленію. Это была слабость человѣка, чувствовавшаго еще потребность жить съ живыми. Какъ живой человѣкъ смотрѣлъ онъ и на прошедшее, касаясь его, и отнюдь не восхищался имъ въ ущербъ и укоръ настоящему.
По правую руку отъ хозяина озарялось чуть замѣтно улыбавшееся, полное ироніи, лицо мужчины среднихъ лѣтъ съ бѣлокурыми волосами, съ большою бородой съ просѣдью и голубовато-сѣрыми симпатичными глазами. Одѣтый по-европейски въ скромную сѣрую пару -- пиджакъ и иныя принадлежности костюма, онъ выглядѣлъ чѣмъ-то вродѣ солиднаго прикащика, управляющаго или мелкаго хозяина. Надо предполагать, что онъ велъ или поддерживалъ разговоръ, такъ какъ его нѣсколько надорванный, но пріятный теноръ дрожалъ еще въ воздухѣ и въ глазахъ, сквозь напускную серьезность, трепетала плохо скрываемая хитрость, иронія.
Около печи, подкладывая рдѣвшіе золотомъ уголья въ самоваръ, возился, присѣвъ на корточки, какой-то комочекъ въ ватной стеганкѣ и шароварахъ, съ румянымъ отъ жара, пожилымъ и необыкновенно добродушнымъ лицомъ. Маленькая темнорусая бородка, всклокоченная голова, сверкавшіе, мышиные, веселые глазки и простоватая улыбка, лежавшая во всѣхъ морщинахъ лица, -- все это напоминало какого-то маленькаго сказочнаго гнома, любовно относящагося въ окружающему міру, готоваго веселить его, переносить его неблагодарность и вообще служить всякому, не совсѣмъ дурному, человѣку.
-- Такъ какъ же, Иванъ Иванычъ, а?... Отчего сомовники?... Разскажи пожалуйста, -- звучалъ теноръ, мнимо-серьезно обращаясь вправо, во тьму, въ которой сопѣла, то разгораясь, то притухая, трубочка-носогрѣйка. Съ каждымъ втягиваніемъ не совсѣмъ-то благовоннаго дыма передъ разгоравшеюся трубкой появлялась, точно вспыхивая, смышленая курчавая голова и умные сѣрые глаза, тронутые улыбкой съ какимъ-то добродушнымъ, хоть и "себѣ на умѣ", выраженіемъ, не лишеннымъ присущей народу ироніи.
-- Слыхали, чай!-- засмѣялся Иванъ Ивановичъ, стараясь, повидимому, вытянуть всѣ внутренности изъ носогрѣйки, протащить ее сквозь чубучокъ и вывернуть на изнанку. Благовоніе тютюна медленно расплывалось въ чистомъ и ясномъ воздухѣ.
-- Ну те, Иванъ Иванычъ, ему вонищу зельемъ своимъ пустилъ!...Сосетъ ровно соску, -- запротестовалъ Петръ Дмитріевичъ и носогрѣйка, придавленная заскорузлымъ ловецкимъ пальцемъ, исчезла въ ватныхъ шароварахъ, крайне полезныхъ на тотъ случай, еслибы понадобилось чему горѣть.
-- Ничего не знаю, вѣрно тебѣ говорю, -- звучалъ теноръ, обращаясь къ Ивану Ивановичу.-- Совралъ, чай, Андрюнъка?...