"А что?-- приходя въ себя, думаетъ онъ.-- Попробуй, разскажи кому не бывалому или напиши это, -- вѣдь за плодъ досужей фантазіи примутъ, за безпардоннаго романиста сочтутъ. "Кто, молъ, все это видѣлъ, а въ особенности -- кто могъ эту сцену передать?"
Какъ кто?-- А тѣ двѣнадцать глазъ, которые участвовали въ ней, -- развѣ они ослѣпли на то время?!
Кто не плавалъ долгое время ни въ морѣ водномъ, ни въ морѣ народномъ, тотъ не знаетъ, что всплываетъ иногда на ихъ поверхности. Придетъ время и -- мало что улежитъ на ихъ днѣ. Трупъ взмоютъ и носятъ волны перваго, а злое, темное дѣло не минетъ людской волны -- мірской молвы -- и далеко, далеко потечетъ и унесется ею.
Просится наружу узница-тайна, невоздерженъ человѣческій языкъ. Братъ, жена, другъ, любовница, -- какъ тутъ не обмолвиться?... А вино?... А бесѣда съ глазъ на глазъ?.... Вѣдь, свидѣтелей нѣтъ, -- нечего больно таиться-то, -- и вырывается невоздерженное слово, котораго не воротишь. Эта птица не вьетъ себѣ гнѣзда нигдѣ и летитъ впередъ и впередъ. Разъ вырвалось слово -- тайнѣ конецъ! Она пойдетъ бродить отъ одного къ другому, сперва тихо и робко, шепотомъ и вполголоса, а потомъ закричитъ на весь крещоный міръ.
То не выдумка, въ основѣ чего лежитъ честный фактъ. Вы видите и слышите его правду не только въ жизни моря воднаго, иль голосѣ моря народнаго, но даже и въ морѣ безбрежномъ созданій искусства свободнаго.
"Русская Мысль", No 5, 1881