-- Стой! кричалъ Александръ Петровичъ, стой! не травите, вовсе не травите. Готовь другой якорь! Живѣе, ну!
Скоро второй якорь былъ готовъ и въ темнотѣ бултыхнулся въ воду, съ бряцаньемъ и лязгомъ выкатывая и унося за собою звенья желѣзной цѣпи. Судно остановилось и стало опять прыгать носомъ.
-- Ну теперь ладно. Потравись маленько... вотъ такъ.
Цѣпь и канатъ напряглись вмѣстѣ, были закрѣплены и судно опять закачалось вдоль, спокойной килевой качкой.
Пока рабочіе копошились около якоря и прибирали раскиданное вѣтромъ по палубѣ, Звягинъ и старикъ Абросимовъ, придерживаясь за брандъ-шпиль {Брандшпиль -- призматическій валъ, на который рычагами выкатывается якорный канатъ или цѣпь.}, стояли на носу судна, вглядываясь въ сырую мглу и водную пыль, наносимую вѣтромъ, въ громады валовъ, выроставшія передъ ними и кидавшіяся на грудь судна съ такою яростію, что оно вздрагивало, тяжело перепрыгивая черезъ нихъ.
-- Что это?! вскрикнулъ Звягинъ, уставясь взоромъ въ пространство, наполненное мракомъ, -- что это такое?!
Тотъ же крикъ повторился и между рабочими на палубѣ.
Какое-то сѣрое, дымчатое видѣніе неслось склонясь надъ валами. Ближе, ближе, ближе.... и, наконецъ, обрисовался парусъ, шедшій въ рей и смѣло боровшійся съ теченіемъ и вѣтромъ, относившими его отъ судна.
-- Наши!... наши это! задыхаясь кричалъ Александръ Петровичъ, -- чалку, чалку готовь. Живѣе вы!
Однако лодка, съ которой тоже чудился крикъ, душимый и уносимый вѣтромъ, пронеслась саженяхъ въ четырехъ или пяти отъ судна и, мало-помалу, теряя свои очертанія, потонула во мглѣ.