Племенъ, нарѣчій, состояній...
Нѣкоторые изъ канцелярскихъ имѣли свои домики, кто въ Чекушахъ, кто въ Колтовской, а нѣкоторые на Петербургской Сторонѣ, и ссужали своимъ товарищамъ деньги за лихвенные проценты, якшаясь съ приходо-расходчиками экзекуторами, производившими по этому случаю вычеты изъ жалованья подъ опасеніемъ донести оберъ-прокурору за всякій нахальный возгласъ потерпѣвшаго: "Помилуйте! у меня жена и дѣти! Да я и четверти этой суммы никогда у этого алтынника не бралъ!" Иное дѣло секретари, ближайшіе помощники оберъ-секретарей, съ которыми они постоянно бывали -- часто въ интимно-дружественныхъ, а иногда въ лукавыхъ отношеніяхъ, но всегда подъ сурдинку. Краткое изложеніе, повѣрка его, исправленіе, направленіе и скрѣпа были исключительно ихъ обязанностью, при добросовѣстномъ исполненіи которой секретари эти иногда допускались къ докладамъ "присутствію" немногосложныхъ производствъ.
Секретари, въ домашнемъ своемъ обиходѣ, представляли нѣчто болѣе неопредѣленное, чѣмъ ихъ помощники, вполнѣ сознававшіе, что никакихъ важнѣйшихъ должностей они не достигнутъ. Каждый секретарь -- по крайней, мѣрѣ въ мою бытность -- еще не терялъ совершенно надежды сдѣлаться оберъ-секретаремъ: но тутъ-то и являлось главное препятствіе, въ чемъ бы вы подумали? Въ modus vivendi!-- Жить по столоначальнически, принимая по утрамъ однихъ только просителей и заходя изъ должности въ, трактиръ "Лондонъ" на Адмиралтейской площади -- было мизерно; жить по оберъ-секретарски, съ бостономъ и вистомъ, при помощи приглашенныхъ просителей -- опасно, по неизвѣстности, дѣйствительно-ли мой оберъ-секретарь будетъ сказываться больнымъ во все то время, которое мнѣ нужно, чтобы довести къ благополучному окончанію "вопіющее" дѣло. Ну, а какъ вдругъ поссорится съ прихотливою женою, да и махнетъ къ докладу самъ?
Міръ и кругозоръ оберъ-секретарскій былъ совершенно другого содержанія и совершенно иной подтасовки. Это былъ центръ, къ которому все тяжущееся стремилось и отъ котораго всего уповало. Были-бы деньги; протекціи отводилось мѣсто, смотря по тому, кто "проситъ", а кто подъ видомъ "просьбы" и "приказываетъ". Иные изъ уголовныхъ оберъ-секретарей имѣли свои каменные дома въ Коломнѣ (Б......въ), иные изъ гражданскихъ въ Конюшенной, въ Измайловскомъ полку, на Васильевскомъ острову или на Выборгской сторонѣ (К......й, С.....гъ, К....въ, Г....въ), но никому и никогда въ голову не приходило каустически обвинять этихъ людей (семейныхъ и доблестныхъ рыцарей своего вѣка, получавшихъ по 105 руб. въ мѣсяцъ жалованья) въ вымогательствѣ:
-- "Ваше дѣло о двухъ тысячахъ десятинахъ земли, которыя вы оттягиваете у вашего сосѣда, стоитъ у меня пять тысячъ. Пожалуйте деньги; я доложу дѣло, выиграете -- поздравляю васъ, не выиграете -- получайте отъ меня ваши деньги назадъ!"
Такъ и исполнялось. Не могу не прибавить при этомъ случаѣ глупаго замѣчанія одного изъ тѣхъ-же-толстопузыхъ необразованныхъ оберъ-секретарей: "всѣ мы -- теперь, и всегда будемъ -- частица одного итого-же калейдоскопа, который приватный учитель, на мои-же кровныя деньги, купилъ моимъ дѣтямъ: сейчасъ -- камень; сейчасъ -- ангела изъ того-же вещества онъ вамъ показываетъ. Удивительно-съ, до того, что поневолѣ рябиновой выпьешь!"
IV.
Ежели-бы я былъ неудавшимся, но все таки, на зло книгопродавцамъ, печатающимся поэтомъ, то непремѣнно воскликнулъ-бы: "Какъ все перемѣнилось въ нашей жизни! Какъ теперь отецъ не узнаетъ сына, дядя боится племянника, братъ не познаетъ брата!" Но я не поэтъ, и потому никогда такихъ внушительныхъ восклицаній не сдѣлаю, а подумаю только: "сколько лѣтъ уже прошло, съ разными неизбѣжными приключеніями, нагонявшими архангельскій холодъ на наши неаполитанскія, ментонскія и кисловодскія менты,-- а все же ни одинъ изъ моихъ товарищей по курсу не позабылъ лекцій профессора нѣмецкой литературы, доктора философіи, берлинца Лейцмана!" Каждый изъ насъ безъ сопѣнія и понынѣ помнитъ, какъ практично мыслилъ этотъ "разсудительный до увлекаемости" берлинецъ о задачахъ всякаго очереднаго, такъ называемаго "новаго" поколѣнія. Разбирая и развивая предъ нами, произведенія нѣмецкихъ мыслителей, восторгаясь полетомъ и здоровостью духовныхъ силъ ихъ пѣснопѣвцевъ, онъ обыкновенно приходилъ къ такому практическому заключенію, что всякое новое поколѣніе есть только до извѣстнаго времени "молодое" поколѣніе, которое, въ свою очередь, сдѣлается послѣ того старымъ, и что хотя вѣчная измѣнчивость есть неизмѣнный законъ природы, но, тѣмъ не менѣе всегда, пребудетъ неизмѣнною та, отъ сотворенія міра неизмѣнная, аксіома, что всѣ молодые и старые люди, безъ различія сословій, всегда хотѣли и будутъ хотѣть пить и ѣсть; задача-же переливовъ въ общечеловѣческомъ стадѣ земнаго шара состоитъ единственно въ наблюденіи за ударами маятника: "въ какую секунду, въ какой мѣстности, и какой именно, состоящій подъ покровительствомъ домашнихъ животныхъ, субъектъ захочетъ я опить или покушать". Не слыхалъ-же я объ этой аксіомѣ впослѣдствіи потому, полагаю, что департаментскіе передовики всѣхъ вѣдомствъ понимали и понимаютъ ее каждый по своему, сообразно тому враждебно-бюрократическому лагерю, къ которому сами принадлежатъ, забывая безотвѣтную пословицу: sic transit gloria mundi. "Религія преподала намъ свѣтлую точку, къ которой должно влечись человѣчье земное странствованіе и идите къ ней къ этой всеоживляющей свѣтильницѣ!" торжественно провозглашалъ намъ съ каѳедры философъ нѣмецкій, профессоръ г. Лейцманъ.
Комнату, которую отдалъ мнѣ въ мое распоряженіе отецъ, я обставилъ какъ истый послѣдователь ученія Лейцмана, шкафикомъ съ классиками и статуэтками, выражавшими, какъ и вездѣ статуи выражаютъ -- нѣмое напоминаніе о тѣхъ личностяхъ, громкія имена которыхъ тщательно вычеканены на ихъ пьедесталахъ. Благопріобрѣтенная мною ньюфаундлендская собака, съ данною ей кѣмъ то кличкою "Child Harold", длинный чубукъ, волтеровское кресло и компактное изданіе Шекспира, котораго тогда наши самоучки-просвѣтители начали выдавать чуть-ли не за пророка,-- составляли необходимую принадлежность моего "dolce far niente" послѣ пяти съ половиною лѣтнихъ подвиговъ въ училищѣ правовѣдѣнія.
Однажды сижу на балконѣ, выходившемъ изъ моей комнаты на Большую Садовую у Покрова, и думаю себѣ: какъ-бы хорошо было, если-бы Козюлькины постарались довести себя до того, чтобы не бояться Погуляевъ, которые публично дѣлаютъ о нихъ такія неказистыя отмѣтки передъ канцеляріей писцовъ всѣхъ трехъ разрядовъ. Я посмотрѣлъ внизъ: у подъѣзда стояли два ломовыхъ, навьюченныхъ тюками, и п$и каждомъ изъ нихъ по сенатскому сторожу. Я догадался и ахнулъ. Раздался квартирный звонокъ въ передней! "Здѣсь живетъ помощникъ секретаря?" -- "Здѣсь! Что вамъ угодно?" -- "Господинъ оберъ-секретарь Иванъ Матвѣевичъ Погуляй прислали вамъ на домъ дѣло нѣжинскаго исправника Заруднаго, куда прикажете положить? Пожалуйте на чай, пожалуйте на водку, имѣемъ честь поздравить ваше благородіе!"