Очень радъ, что мои замѣчанія заслужили одобреніе ваше. Я знаю, что вы любите критику, и если моя вамъ нравится, то я сообщу еще нѣсколько на лету схваченныхъ мыслей о Грибоѣдовѣ, Пушкинѣ и Алекс. Бестужевѣ. Можетъ быть, лѣтъ чрезъ 50, когда, съ очками на глазахъ, вы будете перешаривать нашу корреспонденцію, скажете вы: "въ свое время мы не мимоходомъ наслаждались поэзіею; не краямъ только сосуда съ усладительнымъ питьемъ касались мы; нѣтъ, выпивши его до капли, послѣ, какъ записныя лакомки, облизывали еще губы".

Я думаю, мудрено сыскать такихъ страстныхъ, какъ мы съ вами, любителей литературныхъ конфектъ, только у васъ всегда свѣжія -- изъ тѣхъ, которыя иногда отъ времени дѣлаются черствыми, я самыя лучшія (т. е. самыя вѣрныя, напр., "Войнаровскій") -- изъ тѣхъ, которыя никогда не мокнутъ и не сохнутъ, и еще не бывавшія въ тискахъ у цензуры, этой таможни, съ позволенія сказать. У васъ больше средствъ роскошничать, но вы не любите наслаждаться одни и помните французскую поговорку: "всякое удовольствіе имѣетъ двойную цѣну, когда мы можемъ его раздѣлить". Какъ я вамъ благодаренъ за это, мой любезнѣйшій Андрей Андреевичъ!

Французскія письма я переведу еще не такъ скоро и вотъ причина: м о ю и глажу теперь свое старое бѣлье, именно повѣсть, которую выпросилъ у меня изъ ревельской котомки бѣднякъ Измайловъ для помѣщенія въ своемъ глупомъ Альманахѣ. Никогда бы я ее не рѣшился напечатать (страхъ, какъ глупа!), но не могъ не сжалиться на его христарадничество. Пускай и моя черствая корка лежитъ въ его нищенской сумѣ.

Знаю, что вамъ не время писать и отвѣчать; напрасно вы извиняетесь; я же люблю до смерти писать, потому что на бумагѣ могу изъясниться вѣрнѣе и съ меньшимъ легкомысліемъ, нежели на словахъ. Простите до вечера. Вашъ А. Бочковъ.

А. П. Бочковъ.

[1826 г.].

Повѣсти Бестужева -- удивленье и заглядѣнье. Хочу представить въ иносказаніи его заслуги нашей словесности. Куча сравненій въ моей головѣ, выбираю на удачу, и мнѣ думается, что оно вѣрно.

Карамзинъ ввелъ насъ, нашу поэзію и нашу прозу, изъ густаго лѣса, который въ его время начинали уже подстригать по французски, въ садъ, имъ самимъ воздѣланный и обработанный. Гладки, ровны были его дорожки, деревца обстрижены и цвѣтки въ куртинахъ; не зная, что его окружаетъ высокая стѣна, мы за нимъ вслѣдъ. Какъ понравилось намъ гулять и отдыхать въ этомъ чистенькомъ паркѣ; мало по малу, забывши о своей отчизнѣ, мы въ немъ совсѣмъ обжились; а выбрести изъ него и не думали. Такъ прошло много лѣтъ. Старички и выходъ позабыли, а подростающей молодежи скучно становилось жить хоть въ довольствѣ, да не на привольѣ. Стѣна были закрыта мохомъ давно принятыхъ мнѣній и сорокалѣтнею древностію. Глядь, поглядь повсюду, молодежь догадалась по сказкамъ и по преданіямъ, что есть какая-то благословенная страна, хоть не такъ гладка и ровна, да за то обширная и великолѣпная и куда съ давнихъ временъ и тропы не пролегало. Старичекъ хозяинъ (Карамзинъ) также объ этомъ зналъ и самъ хоть иногда за ограду и хаживалъ и двери за собой не затворялъ, только за нимъ худо смотрѣли, съ мѣста не трогались и нѣкоторые даже такъ приросли къ чужой землѣ, что ихъ теперь не выдернешь, развѣ съ корнемъ. Особливо подъ конецъ Карамзинъ ходилъ въ этотъ обѣтованный край для своей исторіи, тамъ былъ для него и воздухъ чище, и внѣшній вѣтерокъ такъ и грѣлъ грудь старика. Молодцы подростали и начинали въ даль заглядывать; нѣкоторые и [проложили] слѣдъ; Жуковскій, вышедши изъ французскаго сада, попалъ въ англійскій паркъ и на нѣмецкую аренду и за собой многихъ сманилъ. И Пушкинъ выпрыгнулъ; зашелъ было въ свою родимую землю, сталъ, ею любоваться, да побоялся совсѣмъ потерять дорогу домой, бродилъ то около своей стѣны, то около сосѣднихъ: нѣмецкой и англійской. Наконецъ, и Бестужевъ соскочилъ молодцомъ со стѣны и попалъ не на окольную, а на прямую дорогу къ нашей милой отчизнѣ; удивился ея красотѣ, хотя еще не обработанной, но могущественно прекрасной. Долго онъ стоялъ въ онѣмѣніи; посмотрѣлъ на звѣздочки, чтобы и ночью прямо на сѣверъ дороги не потерять. Друзья! товарищи! возопилъ онъ, я нашелъ выходъ, оставьте стариковъ сидѣть на лавочкахъ и ходить по желтенькому песку; ступайте за мною, дальше и дальше, -- а самъ пошелъ напереди. Нужно ли говорить объ открытіяхъ, ими сдѣланныхъ.... Вотъ только бѣда: теперь, какъ вожатый пропалъ, чтобы, грѣхомъ, опять назадъ не воротились. Помилуй Богъ, какъ это будетъ худо.

Во^ъ моя аллегорія. Прошу васъ, ради самого неба, любезнѣйшій Андрей Андреевичъ, для славы родины сохранить все, что осталось отъ нашего молодца вожатаго; если бы мы и вздумали своротить опять назадъ, тогда покажите намъ этотъ маякъ, и мы кое-какъ авось опять слѣдъ найдемъ. Клянусь вамъ, имя ваше для насъ не погибнетъ. Вы такъ любите нашу словесность; ради Бога, не тушите этотъ свѣточъ, пламенѣющій въ душѣ вашей. Хотя бы вы ничего не писали, но васъ другіе, благодарные и признательные на плечахъ вынесутъ въ потомство.

Желая не въ шутку перевѣдаться съ Грибоѣдовымъ, я хочу на всякій случай (въ удачѣ и неудачѣ Богъ воленъ) исповѣдаться и васъ выбираю отцомъ духовнымъ. Вчера я сотворилъ хотя нечаянный, но смертный грѣхъ: похулилъ 4 прекраснѣйшихъ стиха изъ Ермака Дмитріева. Каюсь; въ тѣ самыя секунды, когда мой языкъ ихъ произносилъ и когда, слово за словомъ вылетая, представило моему воображенію картину прекрасную, я было и хотѣлъ спятиться, да было поздно. Теперь вижу ясно (утро вечера мудренѣе), что это не такъ, что тутъ истинная поэзія; слова: крутятся, стопами землю роютъ -- удивительны.