Шарль Боделэръ, одинъ изъ даровитѣйшихъ и оригинальнѣйшихъ французскихъ поэтовъ нынѣшняго столѣтія, родился въ Парижѣ 21 мая 1821 года. Отецъ его былъ человѣкъ не дюжиннаго ума и образованія, другъ Кондорсэ и Кабаниса, республиканецъ временъ великой революціи. Однако это не помѣшало ему сохранить страстную любовь къ искусству и поэзіи, и отличаться самымъ утонченнымъ, почти аристократическимъ изяществомъ манеръ,-- качества, которыя вполнѣ наслѣдовалъ его сынъ. Въ ранніе годы дѣтства и юности Шарль не только не выказывалъ ни малѣйшихъ задатковъ геніальной натуры, но даже, напротивъ, по мнѣнію своихъ учителей, былъ чуть-ли не идіотомъ. Экзаменъ на баккалавра онъ сдалъ съ грѣхомъ пополамъ. Неизвѣстно, чѣмъ слѣдуетъ объяснить такую странность; какимъ образомъ онъ могъ быть послѣднимъ на школьной скамьѣ и считаться совершенно неспособнымъ проникнуть въ тайны латинской и греческой грамматики? Онъ, который впослѣдствіи такъ превосходно зналъ древнюю литературу, такъ тонко и глубоко понималъ міровоззрѣніе грековъ и римлянъ, и настолько владѣлъ самымъ языкомъ, что могъ писать прекрасно латинскіе стихи? Впрочемъ, подобная странность наблюдается въ жизни многихъ талантливыхъ людей.
Послѣ смерти Боделэра-отца, жена послѣдняго, т. е. мать Шарля, вышла вторично замужъ за генерала Оп и ко, который позднѣе былъ посланникомъ въ Константинополѣ. Въ семьѣ не замедлили начаться раздоры по поводу обнаружившагося въ молодомъ Боделэрѣ стремленія посвятить себя литературѣ. Біографъ и критикъ послѣдняго, знаменитый Теофиль Готье, говоритъ по этому поводу очень много въ защиту родителей, такъ часто ставящихъ преграды своимъ дѣтямъ, когда у нихъ проявляется склонность къ поэзіи и искусству: по его словамъ, они не совсѣмъ не правы. Какая печальная судьба -- стать литераторомъ! Съ этого дня юноша долженъ считать себя какъ бы выключеннымъ изъ живого міра, не имѣющимъ больше ни права, ни возможности жить и наслаждаться жизнью! Изъ актера онъ превращается въ зрителя -- и только въ зрителя. Всякое чувство, ощущеніе, мысль отнынѣ дѣлаются для него предметами анализа. Противъ воли, онъ какъ бы раздваивается и становится шпіономъ самого себя. Если у него нѣтъ подъ рукой трупа для своихъ опытовъ, онъ погружаетъ анатомическій ножъ въ собственное сердце. А какъ мучительна борьба съ идеей, съ этимъ неуловимымъ Протеемъ, принимающимъ всевозможныя формы, для того, чтобы ускользнуть отъ насъ,-- Протеемъ, который согласится дать свои прорицанія тогда только, когда мы силой заставимъ его явиться въ настоящемъ видѣ! Въ волненіяхъ этой борьбы раздражаются нервы, сгораетъ мозгъ, напрягается чувствительность,-- и приходитъ неврозъ съ своими странными безпокойствами и галлюцинаціями безсонныхъ ночей. Развиваются неопредѣленныя страданія, болѣзненные капризы, фантастическія причуды, отвращенія безъ мотивовъ, безумная энергія и столь-же безумное отчаяніе, наконецъ, стремленіе къ возбуждающимъ средствамъ и нерасположеніе ко всякой здоровой пищѣ.
Конечно во всемъ этомъ много правды. Но вѣроятно не менѣе глубоки и мучительны были страданія юноши и въ то время, когда онъ уже почувствовалъ въ себѣ присутствіе божества, а его между тѣмъ пытались оторвать отъ завѣтнаго дѣла и направить по нелюбимой дорогѣ. Въ одномъ изъ лучшихъ и наиболѣе грустныхъ его стихотвореній -- "Благословеніе", отразилась въ достаточной степени горечь именно этого тяжелаго періода его жизни.
Чтобы дать иное направленіе мыслямъ молодого человѣка, родители отправили его въ далекое путешествіе, давъ ему какія-то коммерческія порученія. Боделэръ посѣтилъ моря Индіи, островъ св. Маврикія, Мадагаскаръ, Цейлонъ, устья Ганга... и все-таки не перемѣнилъ намѣренія стать писателемъ! Но за то изъ путешествія этого онъ вынесъ лучшія свои воспоминанія. Онъ восторгался этимъ чуднымъ небомъ, гдѣ свѣтятъ невидимыя въ Европѣ созвѣздія, этой величественной и гигантской растительностью, полною сильныхъ ароматовъ, красивыми и странными пагодами и смуглыми фигурами въ бѣлыхъ одеждахъ. Онъ вынесъ оттуда впечатлѣнія, не изгладившіяся въ теченіи всей послѣдующей жизни и наложившія на его поэзію извѣстный отпечатокъ грустной и вмѣстѣ чарующей красоты и прелести. Часто, среди описаній тумана, грязи и копоти осенняго Парижа, онъ останавливается въ какомъ-то меланхолическомъ раздумьи,-- и вдругъ, точно волшебствомъ, горизонтъ расширяется передъ нашими взорами. Мы переносимся подъ знойное небо юга, въ гавань, полную парусовъ и мачтъ, слышимъ тихое пѣніе моряковъ о далекой родинѣ, чувствуемъ опьяняющій запахъ лавровыхъ и тамариндовыхъ деревьевъ...
Когда Боделэръ вернулся наконецъ во Францію, онъ былъ уже совершеннолѣтнимъ, могъ свободно отдаться своему призванію и тотчасъ же вступилъ въ ряды литераторовъ. Но дарованіе его не отыскало еще своей настоящей сферы. Онъ еще долженъ былъ!
пережить тотъ лихорадочный періодъ въ жизни каждаго писателя, когда начатая сегодня работа бросается завтра для другой, столь-же не удовлетворяющей автора; когда надежда и вѣра въ свои силы такъ быстро смѣняются холоднымъ, безнадежнымъ отчаяніемъ и презрѣніемъ къ самому себѣ; когда внутренній огонь такъ страстно клокочетъ и не находитъ себѣ исхода. Къ счастію для Боделэра, у него этотъ періодъ исканія самостоятельной дороги продолжался недолго. Подобно всѣмъ прирожденнымъ поэтамъ, онъ сразу овладѣлъ своей формой и стилемъ, придавъ имъ впослѣдствіи только большую глубину и силу. Часто обвиняли Боделэра въ его поэтическихъ странностяхъ, въ оригинальности, которой онъ добивается цѣною всего прочаго, въ манерничаньи. Но,-- говоритъ Готье,-- это несправедливое и чисто поверхностное обвиненіе.
Есть люди, для которыхъ простота является той-же аффектаціей.
Устройство ихъ мозга таково, что идеи и образы движутся въ немъ не по прямой линіи, а по спирали. Мысли и ощущенія самыя тонкія, неуловимыя и сложныя испытываются ими раньше всѣхъ другихъ ощущеній и мыслей. Они видятъ всѣ вещи подъ своеобразнымъ угломъ, имъ однимъ свойственнымъ. Наиболѣе странныя и менѣе всего замѣтныя черты и штрихи въ явленіяхъ природы и въ душевной жизни человѣка поражаютъ ихъ прежде всего и сильнѣе всего. Боделэръ былъ именно такимъ, и тамъ, гдѣ иные критики хотятъ видѣть слѣды усидчивой работы, вымученности, дѣланности, натяжки, онъ поступалъ вполнѣ свободно и согласно съ свойствами своей индивидуальности.
Люди XIX вѣка лишены уже той наивности и непосредственности, какою отличались люди предшествовавшихъ столѣтій. Современные интересы -- шире, идеи и чувства -- сложнѣе, тоньше и глубже. Для выраженія своихъ идеаловъ и мыслей современный поэтъ нуждается въ болѣе сложномъ, болѣе развитомъ и гибкомъ языкѣ, чѣмъ тотъ, какимъ располагали "классики". Стиль Боделэра -- чрезвычайно разнообразный, утонченный, богатый оттѣнками, постоянно усиливающійся раздвинуть границы языка. Онъ не признаетъ никакихъ внѣшнихъ, условныхъ законовъ, заимствуетъ свои термины во всѣхъ техническихъ словаряхъ, беретъ краски со всѣхъ палитръ, звуки у всѣхъ музыкальныхъ инструментовъ, старается выразить каждую мысль и чувство во всѣхъ ихъ сокровеннѣйшихъ изгибахъ. Само собою понятно, что поэту, для мотивовъ котораго служитъ чисто внѣшняя красота и заурядное движеніе сердца, не нужно много трудиться надъ выработкой подобнаго стиля. Понятно и то, что обыкновенная "большая" публика не пойметъ подобнаго поэта, объяснитъ кажущіяся странности и варваризмы его слога желаніемъ пооригинальничать и высокомѣрно отвернется отъ него, заклеймивъ кличкой "декадента". Но Боделэръ былъ выше такихъ соображеній. Имъ руководили не низкія желанія личной удачи и славы; онъ носилъ въ своей душѣ необъятное и совершенно новое содержаніе, для выраженія котораго нужно было создать и совершенно новую форму музыки. Молва о его необыкновенномъ талантѣ уже много лѣтъ гремѣла въ интимныхъ кружкахъ парижскихъ салоновъ, прежде чѣмъ онъ рѣшился наконецъ выпустить сборникъ своихъ стиховъ, озаглавленный страннымъ, но вполнѣ подходящимъ названіемъ -- "Цвѣты Зла". Избранные умы поражены были этой ужасающе-вѣрной картиной современной культуры и больной души современнаго человѣка, поражены -- и вмѣстѣ съ тѣмъ тронуты глубиной страданій самого поэта, выраженныхъ, повидимому, такъ спокойно, такъ стыдливо-кротко, безъ трескучихъ эффектовъ и фразъ. Въ самомъ дѣлѣ, поэзія Боделэра меньше всего можетъ быть названа поэзіей личныхъ страданій, кокетливо любующихся собственной красотой; это -- прежде всего поэзія идей и фактовъ душевнаго міра. Такъ и поняли ее лучшіе люди въ родѣ Сентъ-Бёва, Готье и др. Но не такъ отнеслась толпа ханжей и фарисеевъ, противъ которыхъ собственно и были направлены самыя ядовитыя стрѣлы и самыя пламенныя тирады "Цвѣтовъ Зла". Толпа была, конечно, шокирована смѣлостью и силой этой оригинальной кисти и поспѣшила назвать книгу собраніемъ возмутительныхъ клеветъ на общество и безнравственныхъ выходокъ, разсчитанныхъ на успѣхъ скандала. Кромѣ лицемѣрія здѣсь, конечно, играла роль значительная доля умственной тупости. Эти люди не съумѣли отдѣлить личность поэта отъ его сюжетовъ и мотивовъ: если онъ описываетъ на каждомъ шагу грязь и мерзость,-- не значитъ-ли это, что онъ влюбленъ въ нихъ? Если онъ поетъ гимны сатанѣ и разврату, то не значитъ-ли, что онъ выражаетъ свои личныя задушевныя мысли и чувства, что онъ безбожникъ и послѣдователь маркиза де-Сада? Если въ его книгѣ есть цѣлая группа стихотвореній, посвященныхъ вину, гашишу и опіуму, то не очевидно-ли, что онъ самъ былъ опіофагомъ и пьяницей Тѣмъ болѣе, что ранней смерти поэта, по слухамъ, предшествовала какая-то странная болѣзнь, свойственная обыкновенно людямъ съ истощенными всевозможнаго рода развратомъ физическими и душевными силами.
"Цвѣты Зла" были арестованы и преданы суду. Защита не принесла автору никакой пользы (предубѣжденіе было слишкомъ сильно) -- и цѣлыя стихотворенія въ книгѣ пришлось вырѣзать, или замѣнить новыми, менѣе сильными и оригинальными.