Но теперь, по прошествіи болѣе тридцати лѣтъ, судъ потомства можетъ вынести Боделэру иной приговоръ, болѣе безпристрастный и справедливый. Къ чести его современныхъ потомковъ нужно сказать, что голоса ханжей все болѣе и болѣе замираютъ, кругъ читателей и поклонниковъ поэта болѣе и болѣе расширяется, давно уже перейдя изъ Франціи въ другія европейскія страны. Создалась даже цѣлая школа, такъ называемой "нервной" литературы, представляющей нѣчто среднее между романтизмомъ Виктора Гюго и ультра-натурализмомъ Золя, школа, которая несомнѣнно вышла изъ поэзіи Боделэра. Нужно-ли, впрочемъ, говорить, что послѣдователи, какъ всегда, стоятъ далеко ниже своего прототипа, доводя до непріятныхъ крайностей тѣ оригинальныя черты поэзіи Боделэра, которыя у него искренно вытекали изъ сердца. Что касается личности поэта, то и она въ настоящее время вполнѣ реабилитирована. Давно уже съумѣли понять и отграничить пріемы его творчества отъ внутренняго ихъ содержанія, отдѣлить въ нихъ иронію, сожалѣніе и негодованіе отъ равнодушія, сочувствія и восхищенія. Теофиль Готье, напр., съ положительностью завѣряетъ, что это была необыкновенно чистая, любящая, идеальная душа, враждебно относившаяся ко всякаго рода разврату и излишеству. Правда, онъ дѣлалъ нѣсколько разъ опыты съ любопытными восточными ядами, въ родѣ опіума и гашиша, но никогда не до. ходилъ до продолжительнаго злоупотребленія ими, и въ своихъ сочиненіяхъ не разъ высказывалъ глубокое сожалѣніе и почти презрѣніе къ тѣмъ несчастнымъ, которые мѣняютъ дѣйствительныя радости жизни на призрачныя видѣнія и грезы... "Человѣкъ ненастолько покинутъ небомъ, говоритъ онъ въ одномъ мѣстѣ, не настолько лишенъ честныхъ и достойныхъ средствъ наполнить свою жизнь смысломъ и содержаніемъ, чтобы быть вынужденнымъ прибѣгать къ чародѣйству и за опьяняющія ласки и любовь гурій продавать свою безсмертную душу". Не курьезно-ли послѣ этого, что во многихъ сочиненіяхъ по психіатріи и нервнымъ болѣзнямъ до сихъ поръ случается читать, будто бы Боделэръ представлялъ изъ себя яркоочерченный типъ опіофага? Очевидно, что подобные выводы дѣлаются на основаніи одного лишь чтенія (и то весьма бѣглаго и поверхностнаго) стихотвореній поэта. Да, Боделэръ точно былъ поэтомъ нервовъ по преимуществу. Но эти чуткіе нервы расшатаны были не физическими излишествами, не безнравственною жизнью, а глубокимъ и долговременнымъ созерцаніемъ человѣческихъ мукъ, безумствъ, ошибокъ и преступленій, страстными порывами къ идеалу, безсильными поисками его на землѣ и въ небѣ, скукой, невзгодами и печалями всякаго рода. Къ числу послѣднихъ относятся въ особенности огорченія, сопряженныя съ карьерой литератора, не умѣющаго идти по торной дорогѣ легкой наживы. Благо тому, кто можетъ вынести эти невѣдомыя свѣту мученія, у кого сильныя мышцы и крѣпкіе нервы, или кому впечатлѣнія жизни не такъ глубоко и болѣзненно западаютъ въ душу! Но Боделэръ былъ не изъ этихъ счастливцевъ:

Творецъ изъ лучшаго эфира

Соткалъ живыя струны ихъ!

Можно сказать словами русскаго поэта о подобныхъ сердцахъ Онъ высоко понималъ задачи искусства и отдавалъ ему всю свою душу. Онъ умѣлъ писать только лучшею кровью своего сердца и лучшимъ сокомъ нервовъ, какъ опредѣлилъ Берне такого рода писательство. Онъ былъ глубоко идейнымъ поэтомъ въ самомъ благородномъ значеніи этого слова. Тенденція не пригоняется у него искусственнымъ образомъ къ готовымъ уже формамъ, по соображеніямъ минуты, по требованіямъ злобы дня. Къ тенденціозной поэзіи въ этомъ послѣднемъ смыслѣ Боделэръ относился отрицательно и даже презрительно. По крайней мѣрѣ не иначе слѣдуетъ понимать его разсужденія о томъ, что поэзія должна существовать сама для себя, а не для какихъ-либо постороннихъ цѣлей. Если поэтъ сознательно преслѣдуетъ нравственную задачу,-- говоритъ онъ,-- то этимъ самымъ онъ уменьшаетъ свою поэтическую силу. Поэзія не можетъ, безъ опасности погибнуть, принимать на себя обязанности науки или морали. Поэзія -- не истина и существуетъ она не для истины; она -- поэзія и существуетъ лишь для самой себя. Если идеи и чувства, которыя ты хочешь проповѣдывать, не составляютъ тебя самого, не слиты съ тобой нераздѣльно, не есть твоя плоть и кровь, то и не усиливайся быть тенденціознымъ поэтомъ, въ противномъ случаѣ ты будешь только скученъ.

Боделэръ во всемъ былъ оригиналенъ и своеобразенъ, во всѣхъ своихъ вкусахъ и взглядахъ на вещи. Ему болѣзненно нравилось все отступающее отъ общепринятыхъ нормъ жизни, отъ общеустановленныхъ понятій красоты, граціи. Такова напр. была у него любовь къ кошкамъ, "къ этимъ прелестнымъ животнымъ съ электрическими искрами, таинственнымъ, нѣжнымъ, спокойнымъ и въ то же время свободолюбивымъ, принимающимъ во время отдыха позы загадочныхъ сфинксовъ, вытянувшихся въ глубинѣ молчаливыхъ пустынь, или, подобно домашнему генію, неслышно блуждающимъ по комнатамъ, ступая своими мягкими, бархатистыми лапами. Ихъ ласки нѣжны, деликатны, безмолвны, женственны и ничего не имѣютъ общаго съ той шумной рѣзвостью, которую всюду вносятъ съ собою собаки, имѣющія однако на своей сторонѣ всѣ симпатіи толпы".

"Цвѣты Зла" содержатъ цѣлыхъ три стихотворенія, посвященныя кошкамъ, гдѣ поэтъ прославляетъ ихъ физическія и моральныя качества. Не менѣе причудливо было отношеніе его и къ женской красотѣ. Такъ, ему больше нравилась красота уже зрѣлая, начинающая отцвѣтать, не чуждая приманокъ и уловокъ, разсчитаннаго кокетства, въ родѣ искусно составленнаго наряда, волосъ, пропитанныхъ крѣпкими восточными ароматами, и т. д. Точно также и въ природѣ больше всего плѣняла его зрѣлая пора лѣта и начало осени, съ ихъ богатой окраской, близкой къ увяданію, съ ихъ сочными и одуряющими запахами. Кстати сказать, изъ всѣхъ чувствъ, чувство обонянія было у него развито и изощрено особенно тонко, благодаря, вѣроятно, долговременному пребыванію подъ тропиками. Онъ умѣетъ составить изъ запаховъ цѣлую, такъ сказать, звуковую гамму. По его словамъ, есть запахи свѣжіе, какъ мясо ребенка, зеленые, какъ весенняя зелень американской преріи, или напоминающіе окраину зари и несущіе съ собой невинныя мысли. Напротивъ, другіе, въ родѣ мускуса, амбры, бензоя и ладона -- это запахи гордые, торжествующіе, зовущіе къ пирамъ, къ блеску, любви, наслажденію. Въ сферѣ цвѣтовъ и красокъ они соотвѣтствуютъ золоту и пурпуру.

Но, несмотря на всѣ эти маленькія причуды и пристрастія, въ личной своей жизни Боделэръ старался не выходить изъ границъ установленныхъ приличій и обычаевъ. Всякое оригинальничанье, въ одеждѣ-ли, въ манерѣ-ли, ему было противно. Самый голосъ его и жесты были медленны, тихи и какъ бы размѣренны, обдуманы. Видно было стремленіе укротить, обуздать себя, заключить въ рамки приличной сдержанности. Самая поэзія Боделэра,-- души несомнѣнно страстной, бурной, протестующей,-- носитъ на себѣ отпечатокъ этой намѣренной, сознательной сдавленности чувства. Трудно сказать, былъ-ли Боделэръ вполнѣ вѣрующимъ сыномъ католической церкви, раздѣлялъ-ли всѣ ея догматическія положенія, или же былъ какъ всегда и во всемъ оригиналенъ. Скорѣе слѣдуетъ думать, что онъ былъ пантеистомъ. Интересенъ взглядъ Боделэра на природу человѣка. По его мнѣнію, человѣкъ по существу своему добръ и способенъ къ нравственному возрожденію; но на днѣ самыхъ чистыхъ и благородныхъ душъ таится какой-то вредный элементъ, толкающій человѣка къ дурнымъ и гибельнымъ для него самого поступкамъ.

Послѣ изданія въ свѣтъ "Цвѣтовъ Зла" Боделэръ не прерывалъ почти до послѣднихъ дней жизни самой оживленной литературной дѣятельности. Если онъ написалъ такъ мало, сравнительно со многими другими французскими писателями, умершими въ его возрастѣ, то зависѣло это главнымъ образомъ отъ чрезмѣрно добро совѣстнаго отношенія къ своему дѣлу, отъ болѣзненной строгости къ самому себѣ и къ своимъ созданіямъ. Пополняя время отъ времени сборникъ "Цвѣтовъ Зла" новыми пьесами и исправляя старыя, онъ приступилъ въ то же время къ другому труду, который, собственно, и сдѣлалъ его имя знаменитымъ среди большой публики. Съ неподражаемымъ изяществомъ формы онъ перевелъ на французскій языкъ всѣ лучшія сочиненія знаменитаго американскаго поэта -- Эдгара Поэ, въ которомъ такъ много родственнаго и общаго съ самимъ Боделэромъ.

Изъ другихъ сочиненій Боделэра особенно замѣчательны "Маленькія поэмы въ прозѣ" (счетомъ 50), изъ которыхъ многія лишь на столько уступаютъ лучшимъ его стихотвореніямъ, насколько вообще прекрасная проза можетъ уступать прекраснымъ стихамъ. Наконецъ ему-же принадлежатъ: любопытное (на половину компилятивное) сочиненіе о гашишѣ и опіумѣ, озаглавленное "Искусственнымъ раемъ", и рядъ этюдовъ о французскихъ художникахъ, составляющихъ томикъ "Эстетическихъ курьезовъ".

Между тѣмъ смерть неслышными шагами уже подкрадывалась къ поэту. Судя по восторженнымъ описаніямъ друзей Боделэра, знавшихъ его въ лучшіе годы молодости, онъ былъ тогда почти идеальнымъ красавцемъ. Теодоръ де-Банвиль даетъ, напримѣръ, слѣдующее описаніе: "продолговатые черные, глубокіе глаза, огонь которыхъ ни съ чѣмъ невозможно сравнить, ласкающіе и властные, кажется, спрашивали васъ, любопытно глядѣли на все окружающее. Граціозный ироническій носъ, немного закругленный и выдающійся впередъ, съ трепещущими ноздрями, заставлялъ васъ вспоминать эту знаменитую фразу поэта: " моя душа плаваетъ въ благоуханіяхъ, какъ души другихъ людей плаваютъ въ музыкѣ ". Дугообразный ротъ, запечатлѣнный мыслью, былъ прекраснаго малиноваго цвѣта, напоминающаго блескъ плодовъ. Круглый подбородокъ имѣлъ нѣсколько горделивый очеркъ и напоминалъ такой-же подбородокъ Бальзака. Все лицо было покрыто смугловатой блѣдностью, подъ которой сквозили розовые оттѣнки прекрасной, свѣжей крови. Великолѣпно очерченный высокій лобъ украшался черной, густой и прелестной шевелюрой, которая, естественно завиваясь, падала на шею Ахилла или Антиноя"! Теофиль Готье, познакомившійся съ Боделэромъ значительно позже (въ 1849 году), предполагаетъ въ этомъ портретѣ извѣстную долю идеализаціи; однако, дѣлая самъ изображеніе Боделэра въ зрѣломъ его возрастѣ, даетъ въ сущности не менѣе восторженное описаніе. Но въ послѣдніе годы жизни поэта, незадолго до смерти, одна только блѣдная тѣнь оставалась отъ этого идеала мужской красоты и силы. Вся фигура его, по словамъ того-же Готье, страшно исхудала и какъ-бы одухотворилась. Глаза стали шире, носъ тоньше и острѣе. Губы таинственно сжались и изъ ихъ угловъ, казалось, выглядывали загадочные сарказмы. Къ румянымъ нѣкогда оттѣнкамъ щекъ примѣшалась желтизна усталости. Что касается лба, слегка обнажившагося отъ волосъ, то онъ выигралъ отъ этого въ величинѣ и, такъ сказать, въ солидности. Тонкіе, шелковистые и длинные волосы, уже порѣдѣвшіе и почти совсѣмъ бѣлые, дополняли этотъ портретъ, одновременно и старый и молодой, придавая ему почти жреческій видъ.