Когда хорватский путешественник воротился домой и стал подводить общий итог приобретениям своим в двухмесячном странствовании, то, к изумлению, увидел, что одних латинских грамот и документов, с 837 по 1200 год, в подлинниках и списках оказалось 109. Далее, грамот, большей частью подлинных, с 1200 по 1600, числом 370; хорватских грамот, писанных Глаголицей, Кириллицей и Абецедой, около 200; между ними одна глагольская 1321 года. Что до рукописей хорватских глаголицеских, кирилловских и латинских XIV-XVI в., то их посчастливилось залучить около 40. Между двумя первыми 6 летописей: одна глаголицей начала ХVI-го века, писанная Шибеничанином, Симоном Главичем (монахом); другая того же письма и века -- Симоном Климентовичем (из Лукурана, близ Задра); третья того же столетия -- Иеронимом Калетичем, переведенная кем-то с Глаголицы на латинский; четвертая сербского извода Кириллицей, содержащая родословие сербских царей и ктиторов, а также летописец от Адама до смерти Гуняда, письмо XVI в.; пятая хорватско-босанской Кириллицей в Полицах, XVII в., в коей, кроме других исторических статей, заключается вся хроника Витезовича, в переводе на чистый хорватский язык; наконец, шестая -- летопись сербская ХVI-го стол.: в ней, прежде всего, повесть о папах-еретиках (на 30 листах); затем, летописный рассказ от сотворения мира до потопа, патриарха Мефодия и царя Феофила; далее, о сербском архиепископе Савве, взятии Цареграда латинами, царе Дуке Ватаце, родословная сербских деспотов, о сербских государях от Уроша Белы до Уроша, сына Душанова; тут же иное родословие, от Волкана, сына другого Немани, до деспота Стефана Лазаревича, и, в заключение всего, опять летопись до Лазаря. Не говорю уже о списке полицкого законника или статута босанской кириллицей. Латинских одних рукописей, по большей части исторического содержания без малого 50. Здесь Статут Сплитский 1313 г. и исторические сочинения некоторых писателей. Старинных хорватских книг, печатанных Глаголицей и латинскими буквами, и различных других книг иноязычных за 200. Сверх того, много монет, разного рода изображений, сведений о 150 далматских художниках XIV-XVI стол., коих имена почти совсем неизвестны, хотя произведены многих из них и теперь еще находятся на их родине. Если в такое короткое время и на таком небольшом пространстве удалось собрать такую богатую добычу, что же было бы, если б раздвинуть пределы поисков и самое время; если б, на досуге и с пособиями всякого рода постранствовать и порыться в остальной Далматии и на ее островах? Я уже не говорю ничего о соседней Герцеговине, Боснии, Албании, Македонии, Фракии и Болгарии, без сомнения, скрывающих в тайниках своих множество драгоценных памятников для изучения судеб славян Задунайского полуострова в вероисповедном, государственном и письменном отношениях. Ищите и обрящете.

Итак, нежданно и негаданно отовсюду прибывают нам источники и пособия для точнейшего познания сущности и судеб глагольского письма, столько загадочного еще недавно для самого Добровского, и о происхождении которого целые полки завалены гаданиями пишущего люда. Статься может, близко уже то время, когда сведения о глаголице не уступят сведениям нашим о сопернице ее, кириллице. На первый раз и этого довольно, предовольно. Я еще недавно имел случай в сочинении своем: "О времени происхождения славян, письмен" стр. 213 и след. представить некоторые из предположений других писателей о начале и свойстве глаголитики, равно как и свое мнение об ее отношении к Кириллице касательно времени; от этого, несмотря на новейшее открытие глагольских памятников в Праге, не отказываюсь, т. е. утверждаю, что ни коим образом и ни по чему не могу, пока, согласиться на старшинство Глаголицы перед Кириллицей, охотно, впрочем, относя появление первой к одному и тому же веку с последней[15]. Разумеется, в высшей степени было бы занимательно уяснить себе это явление, почему почти или даже решительно в одну и ту же пору показываются у славян вдруг две азбуки, так мало похожие своей наружностью одна на другую? Не было, как говорится, ни гроша, глядь -- алтын. Но, сознаюсь, при тех данных, какие теперь у нас под руками, решение этого вопроса -- чистая невозможность. Не удовлетворяя, однако, нашего любопытства на этот раз, пражское открытие приподнимает зато завесу с другого, не менее важного события: разумею православие в чехах; Благодаря недавним розыскам, мы знаем уже, что славянское богослужение проникло в Чехию тотчас по введений его в соседнюю и единоплеменную с ней Мораву, просвещенную незабвенными апостолами нашего племени, Кириллом и Мефодием. Неопровержимым доказательством тому служат некоторые памятники, предлагаемые кирилловской письменностью, тоже довольно подробно мной разобранные в том же самом сочинении[16]. Нужды нет, что памятники эти дошли до нас не в подлинниках, современных самому событию, в них повествуемому: чего теперь нет, то еще не невозможно навсегда; "ab non esse ad non posse non valet consequential" говаривали когда-то в школах. Напротив, зная судьбы Православия в западных славянских землях, сохранение этих памятников в несовременном списке еще больше подтверждает их подлинность, так как сочинение чего-либо подобного в Чехах на языке Кирилла и Мефодия, чем далее от времени их жизни, тем более становилось невозможным; равно как и с нашей стороны, то есть, со стороны православных русских, болгар и сербов, составление такого сочинения на языке церковном, которое бы своими чехизмами указывало на Чехию, решительно не только несбыточно, но и не вообразимо, если вспомним только наши и наших предков познания в языке чехов. Как Житие Св. Вячеслава, князя чешского, так и Церковная песнь, составляя памятники языка кирилловского, перемешаны со словами, употребляемыми славянами Чех и Моравы, что ясно и непосредственно указываете на сочинение их среди этих последних в ту пору, когда и они славши Бога вместе с нами едиными усты и единомыслием. Так существование некогда православного обряда и его органа, церковнославянского языка, в стране Чешской и Моравской, свидетельствуется самим же православием и его языком. Но нет недостатка в пользу того и в свидетельствах истории. В Житии Бориса и Глеба говорится о том, как первый размышлял об убиении Вячеслава братом его, Болеславом; стало быть, Житие Вячеслава было уже ему известно, и известно из того же источника, из какого и Житие Никиты, о мучений коего он тоже помышлял вместе с страстями князя чешского? Да и в самом Житии последнего прямо сказано, как бабка его, Людмила (тоже, как и Вячеслав, чтимая нашей церковью), "вда уручити книгам словенским по следоу поповоу".

В то время, когда существование православного богослужения у чехов и моравов так прочно утверждалось памятниками самой же православной письменности, теперь тоже доказывается, повторяю, совершенно неожиданно, и со стороны глаголицы. Что глаголица была некоторое время в ходу в краю чешском, это нам известно как из истории, так и из самых остатков ее в последнем, впрочем, не слишком далеко углублявшихся в древность. Знаем, например, что император немецкий и король чешский, Карл IV-й, основал (1347), так называемый, Емаусский монастырь в предместье Праги и пригласил в него из Далматии бенедиктинов глагольского обряда, с тем чтобы они всегда совершали в нем богослужение на языке Кирилла и Мефодия, как просветителей славянского племени, но по предписаниям Римской церкви. Между многими вкладами в свою обитель, Карл принес ей также и рукопись, известную впоследствии под именем Реймского Евангелия, много наделавшую когда-то шуму в ученом мире таинственностью, которой была облечена, и превратностью судьбы, коей подвергалась в течете пяти веков. В наше время этот загадочный памятник сделался доступным каждому и подробно разобран и обсужден. Невзирая на уверение надписи на нем (1395 г.), ни внутренние, ни внешние свойства его не говорят в пользу того, что бы одна часть его, именно кирилловская, могла быть писана рукой Св. Прокопия, жившего в чехах в XI-м столетии; напротив, как она, так и часть глаголитская, далеко моложе, хотя первая -- извода сербского, православия Кирилловского, а другая -- тоже сербского, но сербов хорватов, соединенных с Римом, на языке Кирилла, писанная, однако, не кириллицей, а глаголицей, и потому пропитанная особенностями приморского наречия. Было ли что либо подобное раньше в чехах, т. е., отправлялось ли Богослужение наше по каким-нибудь глагольским книгам, и имела ли Глаголица какой доступ тут, наверное никто не сможет сказать того. Но вот являются в наше время отрывки глаголицы, по суду первого современного знатока ее, что касается славянской старины, принадлежат ко времени появления в Великоморавском государстве солунских благовестников, или же, по крайней мере, к весьма близкому к ним. Хотя на этих отрывках нет никакого обозначения года или времени, однако суду такого ученого, как Шафарик, не можем не верить. Тем не менее, воздержимся пока делать соображения и посылки, подводить там итоги. Увидим, и тогда раскинем умом-разумом. А до того скажем только, что если все это так, как нам докладывают, то вот что оттуда следует само собой, путем естественным и, кажется, безупречным.

История говорит, что по смерти (894) Боривоя, первого христианского князя Чехии, крещенного самим Мефодием, равно как и его родственника и охранителя, Святополка, могущественного государя великоморавского (894), дети обоих не сумели сохранить между собой согласия, и потому, отразить нападения врагов на свои, только что начинавшие еще образовываться государства. Неминуемым следствием того было разделение сил, а затем потеря самостоятельности и отклонение от пути, указанного их отцами. С одной стороны натиск угров (мадьяров), закочевавших в соседней Седмиградии и на равнинах молдаво-влахийских, -- призванных против нововозникавшей в сердце Европы славянской державы хитрым немецким императором Арнульфом, а с другой одновременные нападения немцев, привели наконец Великоморавское государство к гибели (907). Это имело самые пагубные последствия для всей истории славян средней Европы, последствия, от которых они никогда не могли избавиться и теперь еще страдают. Отделенные с начала Х-го столетия новым, совершенно иноплеменным, народом от общения со своими братьями, а через них и с Цареградом, как виновником их обращения к новой духовной и своеобразной жизни, чехи, моравцы и словаки рано или поздно должны были подаваться назад, и более всего в том, что для них было особенно дорого, а для врагов их особенно ненавистно, то есть, в православном вероисповедании. Уже дети Боривоя, Спитигнев и Вратислав, спешили укрыться от грозившей им беды с юга под воскрылием немецкого императора, что однако не спасло народа их от нее, а между тем сообщило с тех пор совершенно иное направление жизни народа, раздвоив его на две враждебные стороны, никогда уже не могшие образовать из себя прежнего целого. Государи и окружающие их больше и больше свыкались с католицизмом; простой же народ долго противопоставлял тому свою привязанность к вере предков. Когда же и последнее убежище славянского богослужения исчезло, именно Сазавский монастырь, основанный около половины ХI-го стол. (1032) князем Ольдрихом, по настоянию Св. Прокопия, уничтоженный, спустя с небольшим 60 лет (1090), Врячиславом II-м, народ, надо по малу, покорялся необходимости, навсегда, однако, сохранив, в глубине души своей, горячую привязанность к православию, выказывавшуюся не раз в настоятельных просьбах к папам возвратить их, по крайней мире, хотя часть его, хотя возможность слышать слово Бога и совершать хвалу Ему на языке своих апостолов. Но первосвященники Рима очень знали, с кем имели дело; они знали, что отправление богослужения по миссалу не спасет от переворота, к которому стремились чехи всей своей жизнью, и который, напоследок, несмотря ни на какие ухищрения и предохранительные меры, прорвался таки и образовал собой лучшую пору в жизни их, период Гуса и гуситов. Даже и теперь, после двухвекового беспрекословного господства католицизма в Чехии, сердце сынов ее живо и горячо бьется, как показали то новейшие события (20-21 мая ст. ст. 1848), при одной мысли о возможности слышать Божий глагол на языке Кирилла и Мефодия, считаемых ими в лице первых своих покровителей. Припомним также и усилия знаменитого Добровского склонить государя своего к тому.

По какому, однако, обряду совершалось богослужение в Сазавском монастыре, и каким из двух славянских письмен писаны были богослужебные книги его, по словам летописца, уничтоженные и рассеянные до того, что уже на них никогда более в этой обители не возносилось моление?[17]. Знаю, что во всех сказаниях о Прокопии язык этот назван "Славянским", языком "Кирилла", иногда с прибавлением: "письмена, Кириллом составленные"; но, во-первых, первым нередко называли и язык глаголицы, который действительно в сущности был один и тот же с языком Кириллицы[18]. Во вторых: и глаголицу нередко величали письмом "Кирилловским"; так в послесловии к "Книге пророков с толкованием", сделанном попом Упирем Лихым в Новгороде, после переписки ее для князя Владимира Ярославича 1047 г., сказано, что "Книги си написашася ис Коуриловици[19], между тем как язык и правописание этого памятника говорят совсем о противном, т. е., что они списаны с глаголицы, что подтверждает сличение того и другого с другими подобными рукописями. Если у нас в ХI-м веке списывали с глаголицы, молча, что всего чаще бывало, либо же называя ее Коуриловицей, с умыслом или без умысла, то, разумеется, то же самое могло иметь место и в других землях славянских, стало быть и в Чехах при Прокопии. По крайней мере, почему же отвергать возможность того в таком монастыре, который принадлежал именно к ордену Бенедиктинцев, по основателю своему, брату Бревневского монастыря близ Праги, построенная Болеславом I, (993) для монахов Св. Бенедикта, приведенных Св. Войтехом из Италии? Ведь и братия Емаусского монастыря были также бенедиктины? Не все, что писалось глаголицей на языке Кирилла и Мефодия, принадлежало только римскому обряду. Это даже и в позднейшее время, и в наше, не составляет большинства, не только что исключительного перевеса. Притом, новейшие розыски показали нам несколько видов Глаголицы; есть, как мы видели уже, глаголица болгарская, есть Глаголица сербская или хорватская, и каждая из них имеет еще подразделения. Одно это уже обстоятельство показывает нам, что, не глядя на различие азбук, памятники обоего письма, будучи памятниками одного и того же языка, желанны и дороги были для отшельников славянских, стало быть, и отшельников чешских ХI-го века. А ежели ХI-го, то не вижу, почему и не X? И не для одного лишь черного, но и для белого духовенства; следовательно, и конца ІХ-го? Оттого, дело статочное, что, когда связь с родиной Кирилла и Мефодия порвалась, чешские государи, по необходимости вынужденные обратиться к ближайшим соседям своим, немцам и итальянцам, в делах веры, вместе с тем заглядывали и к соплеменникам своим на Адриатике, с которыми и прежде великоморавцы находились в частых сношениях и которых богослужение славянское, несмотря ни на какие усилия Рима и римского духовенства, еще в третьей четверти IX века, показалось там и до того усилилось с течением времени, что ни соборы католиков (925, 928, 1059, 1064), ни отщепенство высшего сословия, короче, ничто не в силах было склонить перевес на сторону последних, имевших еще в начале ХIII-го стол. только один монастырь ("coenobium pure latinum.)". И это тем более, что дальновиднейшие и благоразумнейшие из пап, каковы: Александр II, Иннокентий IV, (1067, 1248), и друг., охотно оставляли Кириллов язык Хорватам[20].

Таким образом, могли оттуда приходить, время от времени, к чехам и богослужебные рукописи, были ли то кириллицей, или глаголицей писанные; главное -- были бы лишь на языке, столько для них любезном. Этим, однако, не отвергается и после падения Великоморавии возможность сношений с Задунаем, стало быть, и получения оттуда некоторых славянских богослужебных рукописей того или другого письма. Получив же их, иноки и вообще духовные списывали для своей потребы, не переводя на нелюбую им абецеду; а списывая, как это обыкновенно водится в таких случаях, не могли не описываться, не примешать к подлиннику чего либо, против воли и сознания своего, из родного говора; даже и с намерением старались заменять, по выражению писца Святославова Изборника, "стропотные" слова более вразумительными из той речи, которой сами объяснялись. Так было у всех славян православного исповедания, что и произвело впоследствии так называемые изводы, или редакций: болгарскую, сербскую, хорватскую, русскую, к коим, без сомнения, если б удержалось православие в чехах, присоединилась бы и редакция чешская. Так я себе объясняю появление найденных недавно отрывков глагольского письма, но на языке, обыкновенно называемом нами церковнославянским, и, просим не забыть, болгарского извода, как пишет ко мне Шафарик во втором письме своем, от 28-го дек. ст. ст. (полученном 9-го янв. 1856 г.), и что видно также и из нескольких даже строчек самых отрывков, приложенных им в нем со следующей просьбой:

"Посылаю вам ключ к глагольским Светильнам, которого я не в состояния прочесть, а потому прошу вас поискать их в старинных славянских минеях я стихирарях, коих в Москве и других местах, конечно, довольно. Имея Кирилловское изложение их, я бы, конечно, прочел их вполне. Кажется, светильны эти древнее тех, кои принадлежат Константину Багрянородному и находятся в нынешних книгах. Нашедши их сами, или с помощью прочих любителей славянской письменности, потрудитесь переслать ко мне немедленно. Все же прочее в отрывках разобрал я без затруднения".

Исполняя желание знаменитого славяноведца, я не только принялся сейчас же за справки, но и помещаю тут просимое, с целью, не удастся ли еще кому из занимающихся родной славянской стариной сделать, со своей стороны, поисков в этом случае и тем споспешествовать общему делу, прося отысканное пересылать ко мне для отправления по принадлежности. Больше нас, больше глаз.

Светильник...

Слов(о)... оне(т)... права... ткар... об(ь)и...