Такъ я и потерялъ вѣру у мальчишекъ и меня одно время дразнили "русалкой".
Пѣнье было моя страсть и я оралъ и кстати, и не кстати и все одни пѣсни и романсы, въ родѣ "Смолкни, пташка канарейка"; но, когда я услыхалъ "Аскольдову могилу", то я чуть не въ ярость пришелъ, сталъ бѣгать въ трактиръ "подъ машину", которая играла "Вѣтерокъ", "Близко гор да Славянска" и "Чарочки"; я просиживалъ цѣлые дни "подъ машиной" и выучилъ все. Мнѣ еще помогъ нѣкто Николай Аверьяновъ -- записной театралъ; онъ любилъ театръ и ходилъ туда волновать ногами Днѣпръ во время бури. Это дѣлалось такъ. Под о полотно ложились нѣсколько человѣкъ на спину и, по командѣ, поднимали руки и ноги вверхъ и колыхали ими полотно, отъ чего Днѣпръ волновался и пылилъ на всю сцену, и часто было слышно со дна рѣки дружное здоровое чиханье. Однако, эта буря вверхъ ногами производила впечатлѣнье, а буредѣлатели получали по двугривенному.
Вотъ этотъ-то Николай Аверьяновъ, страстный поклонникъ Бантышева, знаменитаго "Торопки", и выучилъ меня пѣть "Вѣтерокъ" и другіе номера изъ "Аскольдовой могилы". Онъ обладалъ хорошимъ теноромъ и, по-нашему, пѣлъ мастерски; потомъ говорили, что онъ будто пѣлъ не хуже Бантышева, можетъ быть. Съ этимъ "Вѣтеркомъ" я до того всѣмъ надоѣлъ, что отъ меня стали бѣгать, а я не унимался и пѣлъ. Я для двоюродныхъ сестеръ въ каретномъ сараѣ представлялъ всю "Аскольдову могилу" одинъ и, когда я имъ надоѣлъ, онѣ убѣжали; но я за волосы вернулъ ихъ назадъ и заставилъ дослушать. Вотъ какъ прежде поступали артисты съ публикой! Но и артисту здорово влетѣло: я долго потомъ садился на уголокъ стула, занимая мѣсто на немъ не болѣе вершка. Потомъ, когда мнѣ, дѣйствительно, пришлось пѣть въ этой оперѣ, я всегда вспоминалъ это обстоятельство и Николая Аверьянова, и мнѣ становилось весело.
Однажды я попалъ на "Жизнь за Царя" и опять сталъ бѣгать "подъ машину", которая играла попурри изъ этой оперы, и мнѣ казалось, что стоитъ только выучить слова -- и можно нѣтъ.
Одинъ регентъ взялся меня выучить пѣть всю партію Сабинина; но тутъ вдругъ вѣтеръ дунулъ съ другой стороны, и я круто повернулъ на другую дорогу.
Теперь я часто вспоминаю мое прошлое ученье, много въ немъ и грустнаго, потому что много упущено, и много комичнаго, смѣшного -- лѣсъ, въ которомъ я блуждалъ, былъ дикъ и непроходимъ, а когда предо мной сверкнула дорога и я рванулся на нее, зачѣмъ-то прихватилъ изъ лѣса еловыхъ шишекъ! А, можетъ, я позабылъ ихъ выкинуть?..
Первые уроки пѣнья я взялъ у пѣсенниковъ, но скоро я перешелъ въ руки бывшаго сотскаго, отчаяннаго пьяницы, забулдыги и пѣвца. Мнѣ нравился въ пѣньѣ его "закатъ" -- зальется, закатится высокой нотой, и она у него выходила трелью,-- это-то мнѣ и нравилось, но этотъ мой профессоръ только и имѣлъ одну дребезжащую высокую ноту, а остальныя у него были, по-моему, плохи и не дребезжали. Я ему отказалъ.
Предлагалъ одинъ солдатъ еще свои услуги, но этотъ ставилъ условіемъ предъ урокомъ "выпить", "чтобъ горло продрало", какъ говорилъ онъ, и что будто господинъ "хельдхебель" всегда предъ "ученьемъ" выпивалъ, а потому и командовалъ громко. Впослѣдствіи я тоже ловко навострился "продирать" и чуть было до дыръ не продралъ. Этому я тоже отказалъ.
Всѣ мои профессора имѣли хорошія средства, чтобъ сдѣлать изъ меня пѣвца: одинъ предлагалъ выпивкой горло "продирать", другой совѣтывалъ ходить лѣтомъ въ валенкахъ, третій совѣтывалъ кулакомъ бить по животу,-- говоритъ: "звукъ лучше выскакиваетъ",-- а одинъ такъ прямо посовѣтываль отцу отпороть меня арапникомъ, чтобъ я "не баловался", какъ онъ выразился, и этотъ, кажется, лучше всѣхъ понималъ дѣло.
Однако, судьба рѣшила иначе,-- предо мной открылся широкій путь, и я пошелъ по немъ "сломя голову" и, благодаря моему всестороннему развитію въ юности, треснулся лбомъ объ стѣну, и послѣднее "масло" выскочило изъ головы.