Ужъ это я изъ "Прекрасной Елены" узналъ потомъ имена героевъ Греціи: Агамемнона, Ахилла, Менелая и другихъ. Изъ русской исторіи я помню только, что хорошо варили медъ, а еще лучше пили его, а матушка моя такъ и въ медъ не вѣрила, говорила, "что когда-же его было варить, когда русскіе только и дѣлали то, что дрались между собой"; она это слыхала отъ моего дяди, который, въ свою очередь, слышалъ это тоже отъ какого-то дяди.
Изъ географіи я дальше "чертовыхъ куличекъ" да "бухты барахты" не уѣхалъ. Заѣзжалъ, помню, какъ-то пальцемъ по каргѣ на какой-то сибирскій заводъ, да съ тѣхъ поръ и не былъ тамъ.
Однако, мой учитель исторіи -- дай Богъ ему здоровья на томъ свѣтѣ!-- нечаянно развилъ во мнѣ любовь къ музыкѣ и я захотѣлъ подражать ему и вздумалъ учиться играть на скрипкѣ. Отецъ охотно согласился, тѣмъ болѣе, что самъ онъ былъ музыкантъ; онъ въ лѣта юности служилъ въ музыкальномъ магазинѣ, откуда бѣгалъ для дававшаго тамъ уроки знаменитаго гитариста за водкой, и самъ игралъ на гитарѣ вальсъ "Меланхолія" и "Чижика", который отравился у насъ, въ Питерѣ, на Фонтанкѣ, хлебнувъ изъ нея водицы. До скрипки я игралъ на гребенкѣ, обернувъ ее бумагой, и игралъ того-же бѣднаго "Чижика", такъ влопавшагося въ бѣду со своимъ довѣріемъ къ коварной рѣченкѣ.
Подъ этого "Чижика" мы отплясывали кадрили, польки, мазурки и всѣ существующіе и несуществующіе въ нашемъ быту танцы. Какъ видите, я все-таки былъ музыкантомъ, хоть отчасти.
Но вотъ нашелся учитель-регентъ, нашъ сосѣдъ. Жилъ онъ съ женой въ квартирѣ изъ одной комнаты -- такія у насъ бывали квартиры. Высокій, худощавый, немного сгорбленный старикъ былъ человѣкъ добрый, но... но этого для музыки еще мало. Я близорукъ отъ рожденья, а онъ слѣпъ отъ старости, и мы, чтобы видѣть ноты, должны были наклоняться надъ столомъ, а потому и скрипки прятали подъ столъ и уже оттуда извлекали звуки.
Какъ-бы то ни было, я научился играть "Какъ подъ гаемъ, гаемъ". Должно быть, я игралъ хорошо, потому что служившій у насъ возчикомъ товара солдатъ приходилъ отъ моей игры въ восхищеніе и однажды, угадалъ, что я играю, причемъ у вѣрилъ меня, что "въ жисть не слыхивалъ такой игры, хотя бывалъ и въ Малороссіи и разъ даже въ "кутузкѣ" сидѣлъ, гдѣ иногда "бываютъ отчаянные музыканты". Я солдату за похвалу далъ полтинникъ и съ тѣхъ поръ восторгамъ его не было границъ отъ моей игры, что обошлось мнѣ рублей въ восемь.
Однако, мнѣ рекомендовали лучшаго учителя и я черезъ нѣсколько времени сдѣлалъ огромный шагъ и игралъ польку "Санъ-Суси" такъ, что мой панегиристъ-солдатъ Михайло часто просилъ меня сыграть польку "Самъ-Соси" безъ всякой уже платы съ моей стороны.
Дѣло пошло ходко, я уже игралъ увертюру "Фенелла", причемъ часто съ улицы мнѣ кричали, "почемъ съ сажени пилишь?", но я не унывалъ и допилился до того, что сосѣди хотѣли меня бить. Тутъ я перешелъ къ третьему учителю; это было въ тотъ періодъ юношества, когда я превращался въ "стоеросовое" дерево...
Съ малолѣтства я любилъ пѣть и пѣлъ, конечно, русскія пѣсни и "мѣщанскіе" романсы, такъ какъ другого мнѣ слышать ничего не приходилось.
Какъ-то я попалъ въ театръ и видѣлъ оперу "Русалка" Даргомыжскаго. Боже мой! что со мной сдѣлалось, я ужъ и сказать не умѣю. Я выучиль пушкинскіе стихи "Какъ нынѣ сбирается вѣщій Олегъ" наизусть, сталъ ихъ пѣть на какой-то несуразный мотивъ и увѣрялъ мальчишекъ, что это изъ оперы "Русалка". А что я имъ разсказывала., такъ уму непостижимо: я такъ вралъ, что любой поэтъ всякихъ страховъ позавидовалъ-бы мнѣ. Наконецъ, и мальчишки перестали мнѣ вѣрить, да оно и безъ всякаго вранья трудно было вѣрить -- какъ-же это такъ: женщина бросилась въ рѣку, утонула, а потомъ вышла раскланиваться... а тамъ опять оказалась на днѣ рѣки. Хоть у насъ и "ковыряли масло" въ головѣ, но все разсказываемое мною трудно усваивалось ей, хотя она и была "съ масломъ".