Дьякон только сокрушенно качал головой.
-- Э-эх, отец Герасим, отец Герасим!.. Будет вам так убивать себя!.. Подкрепились бы, что ли!.. Вина не хотите ли?.. А?.. Отец Валентин всегда так делал... А то жуть, батюшка, возьмет!.. Тут ничего, батюшка, греховного нет!..
Отец Герасим вспомнил о своем сане, о важности предстоящей требы и отказался:
-- Не могу...
-- Легче станет, батюшка!.. -- уговаривал дьякон. -- Я вот старая кочерыжка, а и то дрожь прохватывает!.. А, ведь, вы, батюшка, молоденький, -- непривычный!.. Право, выпейте...
Отец Герасим в изнеможении сел на табурет. Дьякон подал ему вина. Не давая отчета, о. Герасим машинально стал пить.
-- Вот давно бы так!.. -- суетился дьякон, ухаживая за ним, как за малым ребенком. -- Э-эх, отец Герасим!.. Осуждают вот нас... Пьем мы, -- говорят... Да как же в нашем быту не пить?.. Скажите, пожалуйста!..
И когда оба вышли из ризницы и стали совершать обряд отпевания, отец Герасим уже не думал о том, что поет и читает, а помнил только об одном: "Вот пришла смерть, -- торжествует и подстерегает кругом свои жертвы... Она единая теперь властвует, и нет от нее спасения... Нет!.."
В три ряда стояли одинаково гробы. Шершавые гнилые доски их были тоже одинаковы, и одинаковая скорбь была разлита на лицах провожающих, -- живых... И все сливалось перед отцом Герасимом в одно грозное:
"Смерть!.. смерть!"...