Заложил я свою вторую лошадь да к сестре, -- верст за тридцать она проживала. Еду, а вдали брань кромешная: бух... бух!.. Точно молотки в самые уши ударяют... Кабы ведать все раньше!.. Дозорные на дороге остановили. -- "Куда?.. Тут нельзя!.." -- "Не могу же я сестру на погибель оставить... Я за сестрой еду..." Не пропустили, вернули назад с дороги... Однако я местность хорошо знаю, -- и в объезд лугами. Так вот и добрался до Вареньки. А там уже наполовину селение пусто, ино разбежались, ино спрятались... Встречает меня Варя, мертвец мертвецом от душевного потрясения... "Эка, говорю, голубка, досиделись мы!.." Уложил я ее пожитки, -- платьица да книжки, поехали мы... "Заступница Бога Вышнего, прими нас под свой покров!" Едем среди пожарищ, сами не знаем, какие испытания впереди уготованы. Говорит Варенька: "Доберемся ли до дому?" -- Успокаиваю ее: "Ничего, говорю, доберемся!.." Успокаиваю, а у самого сердце -- ек-ек, и сомнения обуяли...
Мне бы уж не заезжать в M-в, а прямо в город... Однако такой уж я упрямый человек... Надо, думаю, дом проведать... Да... Пробрался сторонкой да лугами в М-в... Ночь... поздно... Только по небу синие да красные огни полыхают. "Ну, что ж, Варенька, -- давай, мол, соснем часок, а потом чем свет встанем да и в дорогу!.." Легли мы... А в окнах словно зори красные играют и все бухает: ба... ба-бах!..
"Нет, -- говорит Варя, -- не могу я спать!.." Занавесили мы окна, как будто немного спокойней на душе стало... Глаз не смыкали, через какой-нибудь час чем свет вышли из дому... Глядим, а на улицах отряды разъезжают, куртки да каски. Варенька так и обомлела: "Братец, а ведь это, говорит, австрийцы!.." Вижу и я, что австрийцы, но успокаиваю: -- "Что ты, Варенька!.. Это же наши гвардейцы, форма у них такая..." Так и оказались мы в плену.
-- Ох, ты, Господи!.. -- жалостливо вырвалось у женщины.
-- Ну, что же, -- плен так плен, Божье произволение! Мне-то ничего, я мужчина, а вот посматриваю я на Вареньку и думаю: не учинили бы над девушкой какого злодейства. Одна надежда, что не польстятся на нее, -- горбатенькая она да болезненная и лицом некрасива... Слава теперь Богу, ничего дурного ей не приключилось...
Потребовали нас к начальству, -- офицер австрийский и при нем переводчик. Тут увидел я, что не один в М-ве остался. Отошло у меня от сердца, -- на миру-то и смерть красна...
Выдали нам австрияки бумажки, как бы разрешение на жительство, и стали наводить порядки.
У меня лошадь отобрали, корову, кур и прочее. Хранилось в амбаре четверика два овса да мешка три ржи, -- взяли, выдали квитанцию. -- "Потом, говорят, наше австрийское правительство расплатится"... Берите, думаю, ваша сила, а сам о Соне и детях тоскую, доехали ли они до города.
Поставили нас на положение пленных. Хорошо, что офицер особенный попался, не в пример прочим: обходительный и тихий. "Вам, говорит, никакого насилия не будет, на всякое же учиненное насилие можете приносить мне жалобу. Только требую точного соблюдения военной дисциплины. За малейшее нарушение ее буду строго карать по законам военного положения, включительно до смертной казни. Для ведения своих общественных дел выбирайте себе совет, а для охраны имущества разрешаю иметь пять человек милиции. Провиант вам будет выдаваться по карточке, сколько определят на каждого человека".
-- У них везде так -- карточки, -- заметил солдат. -- Только при этих карточках с голодухи подохнуть можно.