Затем было еще несколько попыток с нашей стороны отбить курган; но что могли сделать остатки полков, совершенно расстроенных, толпившихся в беспорядке, под градом пуль с горжи? Перестрелка продолжалась; но нападение на густые массы Французов уже не представляло ни малейшей вероятности успеха. Неприятель, поставя на кургане несколько небольших мортир, поражал наши войска, и без того терпевшие огромный урон, от перекрестного действия осадных батарей. В легкой No 4-го батарее 17-й артилл. бригады, стоявшей на 2-й линии, вправо от кургана, пали: командир батареи, капитан Глазенап, все офицеры и большая часть нижних чинов; но батарея не прекращала огня ни на мину-ту. Штуцерные пули с высоты Малахова осыпали Корабельную, где толпились войска и жители, а между тем несколько матросских жен оставались у северной покатости кургана почти до сумерек, поднося воду сражающимся и подавая посильную помощь раненым (46).
Главнокомандующий, находясь на Николаевской батарее и получив там с различных сторон известия -- то об отражении неприятеля от 2-го и 3-го бастионов и Городской стороны, то о неудаче покушений выбить Французов с Малахова кургана, послал, в три часа, генерал-лейтенанта Шепелева, для принятия начальства над войсками в Корабельной, а потом поехал туда сам, чтобы лично убедиться в положении дела. Прибыв, около пяти часов, на вторую линию, против кургана, он оставался более получаса у дома Тулубеева, под страшным огнем неприятеля, как истый рыцарь, подвергаясь гибели наравне с своими солдатами. Тут, в нескольких шагах от него пал смертельно раненый штабс-капитан генерального штаба Мейендорф -- офицер, подававший большие надежды -- в тот самый миг, когда указывал фурштадтскому рядовому, везшему снаряды, направление, по которому ему следовало ехать к батарее. Хладнокровный, среди тысячи смертей, князь Горчаков, видя перед собою Малахов курган, сильно занятый французскими войсками, за которыми стояли другие огромные массы, удостоверился, что сомнительное, почти невероятное, отбитие нашими войсками этого укрепления потребовало бы несметных жертв, и еще более утвердился в намерении тяжко павшем на его сердце -- преисполненное любовью к России -- очистить Севастополь. Он решился воспользоваться обстоятельствами, облегчавшими это, в высшей степени, трудное дело: отражением штурма на многих пунктах, и в особенности на 3-м бастионе, по положению своему, составлявшем как бы ключ нашего отступления к мосту; утомлением неприятеля и колебанием его наступать по минированной -- как полагал он -- местности. Генерал-лейтенанту Шепелеву было подтверждено приказание -- не предпринимать нападения на занимавших Малахов курган Французов, чтобы не подвергнуть войска напрасным потерям, а удерживать, во что бы то ни стало, напор неприятеля и не допускать его в Корабельную слободу, оставаясь до ночи в разоренных строениях на северной покатости кургана.
Генерал Шепелев, прибыв к месту боя, около четырех часов пополудни, расположил скрытно в улицах Корабельной Азовский и Одесский полки, составлявшие наш единственный резерв на этом пункте, отвел туда же остатки 9-й и 15-й дивизий и, по возможности, устроив их, озаботился о снабжении войск патронами. Сам главнокомандующий, подъехав к Малахову кургану и остановясь у его подножия, под страшным градом пуль, долго всматривался в положение войск обеих сторон. Готовясь уступить неприятелю Севастополь, князь Горчаков, по-видимому, искал смерти, но смерть щадила его (47).
Уже все наши усилия отбить Малахов курган оказались безуспешны, а в развалинах башни все еще билась горсть храбрых -- 30 или 40 солдат Модлинского полка, под начальством трех офицеров: поручика Юния и подпоручиков Данильченка и Богдзевского, и несколько матросов с двумя кондукторами морской артиллерии: Дубининым и Венецким. Поставя в дверях несколько матросов с длинными абордажными пиками и открыв стрельбу чрез бойницы из ружей, наш небольшой отряд был почти неприступен среди нескольких тысяч Французов.
Неприятели кинулись ко входу; но были удержаны пиками матросов, а, между тем, на площадке у башни беспрестанно валились их солдаты, поражаемые пулями невидимых противников. Когда же Французы стали по ним стрелять, наши заложили бойницы тюфяками и подушками, оставя лишь небольшие отверстия для своей пальбы, и хотя пули целыми роями влетали через вход в башню, однако же наносили немного вреда ее защитникам. Генерал Мак-Магон приказал обложить башню фашинами и турами и поджечь их, чтобы выкурить Русских дымом из их убежища. Но вскоре Французы спохватились, что огонь мог дойти до пороховых погребов, и сами потушили сильно горевший фашинник; а потом, уже в 6-м часу по-
полудни, поставили мортирку против входа в каземат и стали бросать туда гранаты. Одна из них не разорвалась; другая разбила икону, взорвала несколько мешков с патронами и ранила осколками человек 15. Когда же, при разрыве третьей гранаты, почти все наши люди были убиты, либо ранены; и все патроны исстреляны, защитники башни сдались после пятичасового сопротивления во сто раз сильнейшему неприятелю (48). Кроме того, на Малаховом кургане Французы захватили в плен несколько офицеров и нижних чинов, которые, не успев отступить и надеясь на выручку, оборонялись в блиндажах. В минах было захвачено до 200 человек сапер и рабочих от полков Люблинского и князя Варшавского (Орловского).
Всего же на Малаховом кургане взято в плен до 600 человек, большею частью раненых (49). Французы сознаются, что, желая узнать, где находился главный пороховой погреб бастиона, они (в противность обычаям, соблюдаемым просвещенными нациями) угрожали расстрелянием русскому офицеру, не хотевшему указать им место этого погреба (50).
Около пяти часов пополудни, одною из гранат, брошенною со второй оборонительной линии, взорвало на куртине между Корниловым и 2-м бастионами пороховой погреб. От этого взрыва понесли значительный урон дивизии Дюлака и Ла-Мотружа, и в особенности последняя. Множество офицеров и солдат взлетели на воздух. Дивизия Мак-Магона и резервы ее также сильно потерпели, хотя и находились в расстоянии полуверсты от места взрыва. Огромные балки упали на Малахов курган. Неприятель, устрашенный неожиданным ударом, опасаясь вторичного взрыва, отвел значительную часть войск, собранных на кургане, в траншеи, хотя и ожидал с нашей стороны новой атаки (51). Но у нас против Малахова кургана, кроме войск, совершенно расстроенных боем, тогда оставались только два полка (Азовский и Одесский), и уже князь Горчаков отказался от всяких покушений против многочисленного неприятеля.
Главнокомандующий, по возвращении на Николаевскую батарею, в 6-м часу пополудни, отдал приказ об отступлении на Северную сторону.
Союзники, будучи отражены на всех пунктах, кроме Малахова кургана, не смели и думать, чтобы занятие этого укрепления имело непосредственным последствием оставление нами Севастополя. Отбитые от 2-го бастиона и большой части куртины, а также от 3-го и от 5-го бастионов, они не порывались атаковать 4-й бастион, который считали одним из самых грозных укреплений нашей оборонительной линии [ На 4-м бастионе готовился встретить неприятеля храбрый Шульц ], и думали, что в городе были приготовлены к обороне все дома, минированы все улицы, и что во второй линии находились сильные форты. Генерал Пелисье, при всей своей отваге, усомнился в успехе, и видя, как дорого ему стоило овладение одним из наших бастионов, предполагал, утвердясь на Малаховом кургане, штурмовать постепенно прочие укрепления. Начальники инженеров и артиллерии 2-го корпуса, генералы Фроссар и Бёре получили приказание -- принять меры для обороны Малахова кургана и занятой французскими войсками части куртины, на случай ночного нападения Русских, и для штурма на следующий день 2-го бастиона (Petit Redant du Carenage) и смежных укреплений (52). Со стороны Англичан были сделаны распоряжения к новому штурму на 3-й бастион, а между тем Французы вооружали орудиями Малахов курган, для поддержания атак на прочие пункты (53). Все это несомненно доказывает, что мы, несмотря на потерю Малахова кургана, могли еще отстаивать Севастополь. Но, вслед затем, является вопрос: выгодно ли было для нас продолжать оборону? Если бы мы решились оставаться в Севастополе, то близость неприятеля к нашей оборонительной линии заставила бы нас, в постоянном ожидании штурма, держать вблизи сильные резервы, что повело бы к столь же огромной, сколько и напрасной трате людей. Я говорю -- напрасной, -- потому что осаждающий мог засыпать нас снарядами, подвергаясь относительно ничтожному урону. В последние дни обороны Севастополя мы теряли от действия осадной артиллерии по 2,500 человек в сутки. Стоило неприятелю продолжать бомбардирование еще дней 15 или 20 (и для этого только подвезти поболее снарядов), и мы были бы принуждены, и без штурма, очистить Севастополь. По всей вероятности, Союзники не понимали нашего положения, либо увлеклись славолюбивым желанием -- взять город с боя. Иначе -- они не пожертвовали бы таким огромным числом людей, имея возможность овладеть Севастополем посредством бомбардирования с несравненно-меньшею потерею. После всего сказанного, очевидно, что не потеря Малахова кургана заставила нас очистить город, и что Союзникам вовсе не следовало штурмовать его для, достижения предположенной ими цели. Продлить защиту Севастополя мы могли не иначе, как замедлив подступы неприятеля, и этого можно было достигнуть -- как предлагал Тотлебен -- передовыми укреплениями (контр-апрошами) и контрминами; в особенности же последнее средство оказалось действительным при обороне 4-го бастиона, приблизясь к которому, неприятель принужден был вести осадные работы медленно, как бы ощупью. Если бы перед Малаховым курганом были своевременно устроены контрмины, то быть может осаждающий не избрал бы его главным пунктом атаки, либо, в противном случае, еще дороже поплатился бы за успех своего предприятия.