Профессор Гюббенет, находившийся почти во все время осады в Севастополе, начертал верную картину положения наших и пленных раненых, собранных на тесном пространстве, где все усилия медиков не могли оказать пособия страждущим.
"Когда я вступил на перевязочный пункт говорит он -- какое зрелище мне представилось! Вся зала битком была набита ранеными, ожидавшими операций. Те, для которых нашлось еще место, лежали на кроватях, остальные -- на полу, длинными, ужасными, рядами. В одном из углов были пленные французы-зуавы или линейные солдаты; они группировались полулежа, полусидя прислонившись к стене. Даже небольшая часть залы, отведенная для помещения медиков, быстро наполнялась изувеченными; на кроватях, которые не заняты были серьёзно заболевшими врачами, тихо стонали тяжелораненые.
С трепетным чувством печали и глубочайшего уважения, проник я в это скопище страдальцев. И когда смотрел на бледных, опаленных порохом наших храбрецов, с разбитыми и окровавленными членами, но с выражением спокойствия, покорности, даже некоторого довольства на лице, я невольно подумал: "с такою армией можно завоевать мир!" Легко себе представить, но нельзя описать ощущений, с которыми смотришь на то, как оторванная с сапогом нога лежит возле раненого, а он преспокойно вынимает из-за голенища кисет и трубочку, или просит служителя вынести ногу, но возвратить сапог! Одного из подобных храбрецов я хорошо заметил. Он терпеливо лежал на постели и, по-видимому, с особенным удовольствием попыхивал табачным дымом. Это светлое настроение духа и совершенный комфорт были уже слишком поразительны среди общих страданий, так что я невольно вообразил, будто этот человек попал сюда ошибкой. "Что с тобою?" -- обратился я к нему. "Да небольшая беда! помогайте прежде другим, кому хуже". Я приподнял шинель -- и содрогнулся: мякоть всего правого бедра вырвана огромным куском до самой кости, и этот человек спокойно, с полным удовольствием, покуривает себе трубочку! Но он не был единственным в своем роде явлением; потом я еще видел много подобных храбрецов. Вообще, если думают, что, при таком огромном количестве тяжелораненых, человеческие страдания и весь их ужас должны выражаться страшными стонами, жалобами, криками, то это грубая ошибка. Большею частью несчастные страдальцы лежат спокойно, с полным самообладанием, и только время от времени острая боль вызывает у того, или другого тяжелый вздох, слабый крик или тихий, мерно повторяющийся стон. Кому, для возбуждения религиозного чувства, необходимо громкое церковное пение, музыка или торжественные церемонии, тот должен бы поспешить сюда: он почувствовал бы, как всякий тихий вздох проникает в тончайшие нервы нашего сердца; он узнал бы, что есть звуки страдания и музыка стонов, которые, даже без льстивой плавности и сладкой мелодии могут взволновать внутреннее чувство до глубочайших его изгибов и
тайным трепетом проникнуть в душу" (22).
В мае 1855 года неприятель придвинул батареи на близкое расстояние к Корабельной стороне, где перевязочный пункт с госпиталем подверглись сильному огню; почти все окна были выбиты, крыши разрушены и стены повреждены бомбами; аптека, пекарня, кухня, некоторые деревянные строения были совершенно разбиты. Бомбы попадали в госпитальные палаты, били раненых и прислугу; в числе убитых был один из иностранных врачей. Раненые лежали, дрожа от холода и сквозного ветра, и даже в зале перевязочного пункта нельзя было делать операций, под градом камней и щебня, которые, влетая в окна, мешали занятиям. После трехдневного обстреливания госпиталя убито было в нем 13 раненых. Надлежало очистить Александровские казармы и перевести до 2,500 больных, там находившихся, на Северную сторону, откуда извещали, что нельзя было найти помещение более нежели на 500 человек. Но, несмотря на то, перевезено было на пароходах, под неприятельскими выстрелами, до 1,500 больных. Остальные же, и в том числе все оперированные, отправлены в очищенные на-скоро морские магазины на Павловском мыску. Здесь, как и в других случаях, много помогли перемещению больных сестры милосердия. Перевязочный пункт был также перенесен на Павловский мысок и оставался там до самого того времени, когда был очищен Севастополь. Раненых ежедневно отправляли оттуда на Северную сторону, оставляя только оперированных и со сложными переломами, и потому врачи, не заваленные работою, могли удобно наблюдать за перевязками. В сахаре, чае, вине и водке не было недостатка.
На Городской стороне, дом дворянского собрания и Николаевская батарея, где помещалось большое число трудно-раненых, оставались невредимы; но с наступлением, в конце апреля, теплой погоды, решено было отправить оперированных на Северную сторону и поместить их там в палатках, где, за недостатком кроватей, больные лежали на земле, на тюфяках, набитых сеном. Вскоре затем пошли дожди, вода залила палатки и больные очутились в лужах. Впрочем, очищение города от трудно-раненых было необходимо: после ночного дела 10-го (22-го) мая, у нас оказалось более полуторы тысячи раненых, из коих почти тремстам пришлось делать операции (23).
Весною 1855 года появилась холера, которая, до того времени, свирепствуя осенью и зимою в лагерях Союзников, поражала у нас лишь весьма немногих. На строгое соблюдение гигиенических мер, как например на воздержание от купанья в холодной воде, нельзя было надеяться, и потому оставалось требовать, чтобы нижние чины, при первых признаках холеры, тотчас просили о врачебном пособии; с этою целью, все военные начальники, от полковника до ефрейтора, должны были ежедневно опрашивать своих солдат о состоянии их здоровья. Такая предосторожность оказалась весьма действительным средством против развития холеры, которою заболевало только от 6-ти до 10-ти человек в день во всем гарнизоне, между тем как больных тифом было гораздо более, и только один из врачей, доктор Белявский, сделался жертвою эпидемии. Некоторые полагали, будто бы пороховой дым и движение воздуха от пальбы из больших орудий способствовали ослаблению холеры. Заболевшие помещались в Инженерном доме, прежде служившем для Городской стороны перевязочным пунктом. Раненых же держали в городе только самое короткое время и перевозили на Северную сторону после первой перевязки в тот же день, а после операции на 3-й или на 4-й день (24).
С Корабельной стороны также перевозили ампутированных на Северную сторону, что в особенности было необходимо, когда число раненых увеличилось после жаркого дела 26-го мая (7-го июня). В это время приемная зала была наполнена до того, что раненые лежали не только сплошь один подле другого, но даже отчасти один на другом. Эта зала, в роде большого амбара, была освещена сальными свечами, не дававшими необходимого света. Тысяча голосов, многие из самых темных углов залы, взывали не о помощи, которую подать было невозможно, а о глотке воды; но не легко было удовлетворить и такую смиренную просьбу. Не было средства подойти к зовущему иначе, как наступив прежде на нескольких страдальцев. В таких обстоятельствах очистили наскоро еще один из магазинов возле Павловской батареи. Но как, между тем, раненые прибывали по прежнему, то их стали помещать на полу между кроватями, на которых лежали раненые оперированные, и все-таки на набережной тесно лежали раненые, которых было более 4-х тысяч, и в том числе 300 пленных Французов. Госпитальная прислуга, состоявшая из арестантов морского ведомства, действовала весьма усердно, пока выбилась совершенно из сил; князь Васильчиков устранил это затруднение прикомандированием к перевязочному пункту до полутораста строевых солдат. Из числа раненых, лежавших на набережной, около тысячи было перевезено в ночи на Северную сторону. Пленные же Французы оставались без пособия до следующего дня; но могло ли быть иначе, когда мы не успевали помогать нашим собственным раненым? Когда же, наконец, приступили к перевязке и ампутированию пленных, неприятель выдвинул вперед батареи и громил магазины, где в то время производились операции, поражая своих братьев и медиков, подававших им помощь (25).
Как, между тем, и на Городской стороне, перевязочные пункты стали подвергаться поражению от неприятельских выстрелов, то Пирогов, при отъезде своем из Севастополя, предложил перенести их на Северную сторону. Граф Остен-Сакен и князь Васильчиков одобряли это намерение; а Нахимов полагал, что перевозка раненых через бухту при свежем ветре была невозможна, но потом согласился на предложенную меру и проект о том был представлен на усмотрение князя Горчакова. -- 1-го (13-го) июня, оба перевязочные пункта были закрыты и, вместо их, учрежден главный перевязочный пункт в Михайловской батарее, а временный госпиталь Корабельной переведен за Се-верное укрепление и помещен в палатках. Раненых, доставляемых на Корабельную и Городскую стороны, приказано перевозить ежедневно, в нескольких транспортах, на Северную сторону; из них, подлежащих операции -- в Михайловское укрепление; если же потребуются немедленные операции, то производить их в Павловской и Николаевской батареях, где, с этою целью, были учреждены два второстепенных перевязочных пункта (26).
На Михайловской батарее было приготовлено место на 60 кроватей, что не могло удовлетворить потребности; впоследствии отведено несколько казематов и приготовлено до 100 кроватей, а также, при содействии князя Васильчикова, разбиты па-латки вблизи батареи; но все-таки не было места даже для 200 раненых (27).