Это стремленіе создать твердые незыблемые устои для жизни всего народа проникало собой всю дѣятельность первыхъ шогуновъ изъ рода Токугавы. Начавъ съ объединенія страны путемъ оружія, Іеязу, а потомъ и его преемники, особенно его внукъ Іемитсу, стремились всѣми силами упрочить это объединеніе и навсегда обезпечить миръ Японіи. Для этого недостаточно было создать пригодные органы управленія -- централизованную и проникнутую полицейскимъ духомъ бюрократію, надо было жизнь самого общества влить въ твердо установленныя формы и возможно прочнѣе закрѣпить ее въ нихъ. Они понимали, или, быть можетъ, инстинктивно чувствовали, что только тогда все зданіе получитъ устойчивый фундаментъ и приметъ законченный видъ. Во всякомъ случаѣ они съ рѣдкимъ упорствомъ проводили эту мысль на практикѣ. Они твердо установили дѣленіе общества на сословія и поддерживали ихъ обособленность. Лишивъ высшее сословіе реальной власти, они въ то же время всячески поддерживали его внѣшній престижъ, увеличивали строгость этикета особенно въ отношеніяхъ низшихъ сословій къ высшему. Этикетъ этотъ доведенъ былъ до мельчайшихъ деталей поведенія и обнималъ собою всю жизнь высшаго сословія. Прежніе рыцарскіе обычаи не только не были упразднены теперь, когда исчезла ихъ внутренняя сущность, но, напротивъ, были еще болѣе разработаны и закрѣплены. Отчасти, въ этомъ сказывалась, быть можетъ, сила традиціи, благодаря которой бытовыя формы часто переживаютъ сущность соціальныхъ отношеній, отчасти же -- дальновидная мысль законодателя, желавшаго закрѣпить данныя формы общественныхъ отношеній, закрѣпостить самое общество.
Подавляющая масса сложныхъ требованій этикета, поражающихъ въ Японіи и теперь, ведетъ свое начало съ той эпохи. Тысячи поклоновъ, условныхъ жестовъ, трафаретныхъ улыбокъ должны были сопровождать всякую встрѣчу между людьми, особенно встрѣчу низшаго съ высшимъ. Это постоянно напоминало о разницѣ происхожденія и подчеркивало сословную обособленность. Къ этому же вели и "законы о роскоши", запрещавшіе низшимъ классамъ окружать себя такою же роскошью, какъ представители благороднаго сословія.
Установленныя закономъ торговыя и ремесленныя гильдіи, строго соблюдаемая наслѣдственность всѣхъ видовъ занятій и, наконецъ, почти полная нерасторжимость семейныхъ узъ -- все это проводило еще далѣе принципъ обособленія разныхъ группъ населенія и неизмѣняемости соціальныхъ отношеній. Всякому человѣку указано было разъ навсегда его мѣсто въ обществѣ, ему нечего было опасаться потерять его, но нечего и надѣяться измѣнить. Жизнь влита была въ строго опредѣленное русло, а администрація и полиція слѣдили за тѣмъ, чтобы она гдѣ-нибудь не начала подмывать плотины.
Все это не было, конечно, достигнуто сразу по щучьему велѣнію, вся первая половина XVII вѣка была заполнена этимъ стремленіемъ со стороны правительства закрѣпостить общество, чтобы такимъ образомъ убить въ зародышѣ самую возможность волненій, безпорядковъ и тѣмъ болѣе вооруженныхъ столкновеній внутри страны. Но во всякомъ случаѣ направленіе, въ которомъ должна была развиваться дѣятельность правительства, было дано еще Іеязу. Самыя формы административнаго механизма Іеязу, также какъ и законодатели реформъ таиква,-- заимствовалъ въ значительной степени изъ Китая. Но тогда какъ въ ту эпоху мысль законодателя шла въ разрѣзъ съ соціальными тенденціями того момента, въ данное время она наоборотъ вполнѣ отвѣчала назрѣвшимъ потребностямъ въ спокойствіи и развитіи мирной культуры. Поэтому реформа таиква потерпѣла крушеніе, а реформы Іеязу создали строй, просуществовавшій 2 1/2 вѣка.
Заимствовавъ изъ Китая формы административнаго механизма, Іеязу оттуда же привлекъ и высшую санкцію проектированнаго имъ незыблемаго строя. Этой санкціей долженъ былъ служить конфуціанизмъ. Трудно найти морально-философскую теорію, которая болѣе соотвѣтствовала бы идеалу устойчиваго и неподвижнаго соціально-политическаго строя. Душа конфуціанства -- консерватизмъ. Вся его мораль зиждется на послушаніи и вѣрности: вѣрности установленнымъ отношеніямъ и послушаніи младшихъ и по возрасту, и по соціальному положенію -- старшимъ. Понятіе грѣха сливается съ понятіемъ проступка или преступленія.
Это смѣшеніе понятій цѣликомъ отразилось на законодательствѣ Іеязу и на оставленномъ имъ въ назиданіе потомкамъ "Завѣщаніи". Недостатокъ добродѣтели часто карается тамъ уголовнымъ порядкомъ, а нарушеніе закона разсматривается, какъ грѣхъ. Такой взглядъ, конечно, очень способствовалъ упроченію установленнаго строя, также какъ и покорность, положенная въ основу нравственности.
Полное соотвѣтствіе конфуціанства новому порядку, водворившемуся въ Японіи съ начала XVII вѣка, породило даже мнѣніе, что самый этотъ порядокъ возникъ именно благодаря ему. Но съ этимъ мнѣніемъ трудно согласиться уже по одному тому, что ученіе Конфуція было извѣстно въ Японіи со времени первыхъ сношеній ея съ Китаемъ, и тѣмъ не менѣе въ теченіе цѣлаго тысячелѣтія оно оставалось только въ области морали, не оказывая вліянія на политику. Несомнѣнно только то, что Іеязу, дѣйствительно, оказывалъ всяческое покровительство китайской литературѣ вообще и конфуціанской философіи въ частности. Китайскій языкъ сталъ обязательнымъ въ школахъ, занятія китайской литературой всячески поощрялось. Съ этого времени китайскія вліянія окончательно торжествуютъ, въ японской школѣ и въ японской наукѣ до тѣхъ поръ, пока противъ нихъ не поднимается сознательная идейная борьба.
Іеязу и его первые преемники могли съ полнымъ правомъ считать, что цѣль ихъ достигнута. Японія представляла теперь единое государство, въ которомъ вмѣсто прежнихъ раздоровъ водворился миръ и порядокъ. Страна отдыхала. И благіе результаты этого не замедлили сказаться. Культура быстро двинулась впередъ. Заброшенныя поля снова начали воздѣлываться, города отстраивались, торговля и промышленность, избавленныя отъ вѣчныхъ опасеній, широко развивались.
Духовная жизнь тоже испытала на себѣ вліяніе болѣе благопріятныхъ условій. Въ городахъ стали основываться школы, частныя и правительственныя, главнымъ образомъ, для самураевъ, и даже библіотеки. Типографское искусство, извѣстное въ Японіи еще ранѣе изъ Китая, только теперь получило широкое примѣненіе, благодаря устроенной Іеязу казенной типографіи. Китайскіе классики были переведены на японскій языкъ и изданы по приказанію Іеязу. Покровительствуя наукѣ вообще, онъ первый обратилъ вниманіе на японскія древности,-- приказывалъ разыскивать и сохранять древнія лѣтописи и другіе документы, имѣющіе историческую цѣнность, и даже основалъ спеціальное учрежденіе, занимавшееся переписываніемъ древнихъ рукописей и архивовъ отдѣльныхъ дайміосовъ. Благодаря этому стало возможно серьезное изученіе исторіи. Въ двадцатыхъ годахъ XVII вѣка по почину дайміоса области Мито группа японскихъ ученыхъ приступила къ составленію первой подробной японской исторіи, написанной по-китайски и законченной только къ концу XVII вѣка. Изслѣдованіе это составило 243 тома.
Въ 1625 году появилось и другое извѣстное историческое сочиненіе, называвшееся "Таико" и описывавшее время господства Хидейоши. Оно состояло изъ 11 томовъ и было написано на японскомъ языкѣ. Рядомъ съ историческими сочиненіями стали появляться и самостоятельные ученые труды по другимъ областямъ. Положимъ, за исключеніемъ исторіи, другія отрасли науки находились въ это время подъ сильнымъ вліяніемъ Китая. Медицинскія сочиненія, также какъ и философскіе трактаты, носили на себѣ явный отпечатокъ китайщины и конфуціанства. Но тѣмъ не менѣе на почвѣ этого чужеземнаго вліянія выростали собственныя теоріи, нѣкоторые японскіе ученые того времени пользовались широкой извѣстностью въ своей странѣ и основали даже собственныя школы.