Речь, произнесенная в торжественном заседании Исторической комиссии О. Р.Т.З., посвященном памяти В.О. Ключевского, 30 сентября 1911 г.
I
Прошло уже более четырех месяцев со дня кончины В. О. Ключевского, а все еще не хочется верить в эту смерть; все еще кажется, что вот он сейчас войдет в наше собрание своей осторожной походкой, скромно займет место так, чтобы быть наименее заметным, и станет вдумчиво и внимательно прислушиваться к происходящему. Трудно свыкнуться с мыслью, что его уже более нет, что более никогда нигде его не встретишь, не увидишь острого, проницательного, сверкающего умом взора его глаз, не услышишь гибких и мягких переливов его привлекательного голоса, не услышишь его искрящейся остроумными блёстками речи, в минуты одушевления переходящей в ослепительный фейерверк остроумия.
Глубокий и тонкий исследователь исторических явлений, он сам стал теперь законченным историческим явлением, крупным историческим фактом нашей умственной жизни. Этот факт ждет и требует исследования, объяснения и изучения. Вспоминая его сегодня, мы делаем первую слабую попытку его объяснить,-- попытку, за которою должно последовать обстоятельное, подробное и всестороннее его изучение.
Ключевский во всем, начиная с самой своей приметной, выразительной, приковывавшей к себе невольное внимание внешности, был своеобразен и самобытен, и в общении с ним чувствовалось, что имеешь дело с оригиналом-самородком, а не с копией с кого-нибудь или в чем-либо. Он был талантлив до гениальности. Но неразгаданной остается и, может быть, навсегда останется тайна гениального дарования. Какие таинственные силы созидают гений? Откуда является он к нам в лучезарном сиянии, озаряя нас и оставляя широкий и светлый след за собою? В нем всегда остается нечто иррациональное, не поддающееся объяснению.
Однако и гений живет в окружающей его среде и в условиях своего времени. Сам оказывая воздействие на эту среду, он все же испытывает на себе и ее влияние, отражает на себе ее более или менее глубокую печать. С этой стороны и только пока с этой и можно подойти к его объяснению.
Неизгладимый, не стирающийся позднейшими восприятиями след оставляют иногда первые впечатления детства, и кто знает, может быть, они определяют наклонности и вкусы всей последующей жизни. В. О. Ключевский родился под сенью храма; он был сын приходского священника в далекой провинциальной глуши. Звон утреннего колокола не раз отгонял детские сновидения от его колыбели. От близкого ему родного храма он унес теплое чувство к церкви и возвышенный взгляд на нее как на организацию, долженствующую просветлять окрестный мрак и смягчать окружающую грубость, на организацию, которая, по его выражению, "воспитывая верующего для грядущего града, постепенно обновляет и перестраивает и град зде пребывающий" {Ключевский В.О. Содействие Церкви успехам русского гражданского права и порядка // Творения святых отцов. 1888. Кн. 4. С. 383.}. Таким теплым чувством согрета его знаменитая речь о преподобном Сергии; таким возвышенным взглядом проникнуты те страницы его научных исследований, где он касается вопроса о влиянии церкви на положение женщины {Там же. С. 409. "Гражданскую правоспособность и материнский авторитет женщины церковь строила на ее нравственном совершенстве и высоте ее семейного долга, и если русская женщина разберется в своем юридическом и нравственном имуществе, которым она живет как жена, как мать и гражданка, она увидит, что всем, чем наиболее дорожит в ней общество и что в ней наиболее дорого ей самой -- всей своей исторической опричниной,-- она обязана преимущественно церкви, ее проповеди, ее законодательству. Это -- мое историческое убеждение, а не удастся оправдать его историческими документами, оно превратится в мое верование".}, об отношении ее к несвободным и обездоленным элементам русского общества {Ключевский В.О. Подушная подать и отмена холопства в России. Церковь и холопство // Русская мысль. 1886. Кн. 5.}, об ее смягчающем действии на грубые нравы народа.
Ключевский происходил из той общественной среды, в которой более, чем в какой-либо другой, сохраняется чувство привязанности и любви к старине, из которой вышел С. М. Соловьев, из которой в древности выходили наши летописцы. Расставаясь с тою средой, с которой он был связан происхождением, и выходя из нее на более широкое поприще, он не порвал, однако, с нею; печать среды лежала на всей внешней обстановке его домашнего уклада. В комнатах его квартиры, выходящих непременно окнами на солнце, с протянутыми по диагоналям пола "дорожками", со множеством заботливо расставленных домашних растений, было что-то очень напоминавшее собою домик сельского священника. Даже в собственном его облике, в этой красивой голове, обрамленной довольно длинными волосами, в этой клинообразной негустой бороде, в остром взгляде его глаз через очки было что-то такое, что при всей оригинальности его облика роднило его с типами, встречающимися среди нашего духовенства.
Немаловажное значение в развитии таланта Ключевского надо приписать пройденной им школе, точнее, удачному сочетанию двух разных типов школы, в которых он получил воспитание. Он прошел низшую и среднюю духовную школу, обучался в провинциальном духовном училище и затем в семинарии. Своей спартанской обстановкой эта суровая школа давала физический закал своим питомцам и производила отбор среди них. Не всякий ее выносил; но кто ее вынес, мог действительно похвалиться прочной и сильной организацией. Василий Осипович был богатырь по своей физической природе. Правда, он не производил такого впечатления при первом взгляде. Худощавый, необыкновенно живой и подвижной, своею подвижностью как бы отражавший гибкость одушевлявшей его мысли, он не казался обладателем большой физической силы; но его организм скрывал в себе неистощимый запас здоровья, позволявший ему развивать такую поразительную работоспособность. Провести целую ночь напролет без сна за письменным столом, а иногда и в оживленной беседе с друзьями, превзойти при этом бодростью и оживлением окружавшую молодежь -- затем, отдохнув час-другой, прочесть полную вдохновения и огня лекцию, и это на седьмом десятке лет, было для него обыкновенным делом. Давая физический закал, отбирая сильнейших, духовная школа середины XIX века своею учебною стороною сообщала такой же закал мыслительной работе, давала мышлению выправку. Эта школа не обогащала учащегося знаниями и фактами; все ее усилия, все преподававшиеся в ней дисциплины: толкование латинских и греческих авторов, логика, бесконечные упражнения в писании рассуждений по хриям -- все это было направлено тогда к изощрению формальной мыслительной работы.
Быть может, именно этой школе Ключевский был обязан логической выправкой мысли и необыкновенной точностью своего языка. Точность языка была особенно ценным свойством при занятиях историей, которая, хотя и давно уже признана наукой, но все же не отошла еще и от изящной словесности и не имеет своего специального языка подобно, напр., математическому языку или даже языку юридических дисциплин. Историки говорят и пишут нередко очень литературным и красивым языком, но всегда довольно расплывчатым и неточным. Первое, что поражало в лекциях и научных трудах Ключевского, была необыкновенная, непривычная для исторического ума точность его выражений. Каждому явлению, которое он исследовал, он давал ясное и точное определение; каждое отношение, которое он устанавливал, он выражал в сжатой и отчетливой формуле, запоминавшейся потом со студенческой скамьи на всю жизнь. Эта математическая точность определений и формул вместе с художественной красотой и меткостью сравнений и эпитетов составляет то оригинальное и особенное, чем отличается стиль Ключевского. Его всегда возмущала ученая порча русского языка в научных сочинениях. "Наш ученый язык,-- не без раздражения замечает он в одной из своих рецензий,-- благодаря небрежному обращению с русским лексиконом стал превращаться в неуклюжий и неудобопонятный жаргон, который только мешает распространению и ясному пониманию идей, добываемых учеными работами" {Православное обозрение. 1877. Кн. II. C. 176.}.