Но формальная мыслительная гимнастика, получаемая в духовной школе, его не удовлетворила. Он не создан был чистым логиком, как Сперанский [Сперанский Михаил Михайлович (1772-1839) -- русский общественный и государственный деятель. Сын священника. Обучался во Владимирской епархиальной семинарии и в Александро-Невской семинарии.]. Его живой конкретный ум не был только мыслительным аппаратом, механизмом для построения отвлеченных схем; этот ум нуждался в конкретном содержании, в знаниях и фактах, как материал для мыслительной работы,-- и вот Ключевский затосковал в семинарии, стал рваться в светскую высшую школу, в университет с его позитивной наукой, а склонность к изучению прошлого, вызванная чтением Карамзина и Соловьева, подсказывала ему и выбор факультета. Духовная школа не легко расставалась с лучшим своим украшением; на пути к университету встретились для Ключевского какие-то формальные препятствия, которые были, однако, устранены снисходительной рукой тогдашнего пензенского епископа.

Что же дал Ключевскому университет? Всего важнее было именно самое это сочетание высшей светской школы с средней духовной, самое сочетание двух методов, которыми действовала каждая. Семинария логической гимнастикой дисциплинировала мысль; университет обогащал развитую мысль положительным знанием; семинария развивала формальное мышление, университет вооружал его фактом, опытом и наблюдением. Ключевский попал в высшую школу если, может быть, и не в самую блестящую эпоху, то все же и не в сумерках Московского университета. На небосклоне филологического факультета, на который он поступил, блистало тогда немало светил первой величины; на юридическом это было время знаменитого Никиты Ивановича Крылова [Крылов Никита Иванович (1807-1879) -- профессор кафедры римского права Московского университета.] и только что начинавшего свои лекции Чичерина. Сам Василий Осипович, в многократных беседах вспоминая годы своего студенчества, рассказывал, что он на экзамене у известного профессора П. М. Леонтьева [Леонтьев Павел Михайлович (1822-1874) -- профессор греческой словесности Московского университета, член-корреспондент Академии наук (1856).] обнаружил такие успехи по латинской филологии, что Леонтьев первый возбудил вопрос об оставлении его при университете по своей кафедре. Очень возможно, что именно в занятиях интерпретацией классических авторов надо искать начало того мастерства, которое впоследствии Ключевский проявлял в толковании текстов летописей, Русской Правды и других памятников, в объяснении запутаннейших и труднейших мест в этих текстах, в предложении поражающих проницательностью конъектур, равно как и в исчерпывающей критике, которой он подверг многочисленные тексты житий святых. Изучение древних авторов представляло хорошую школу для воспитания критического таланта. В наши дни эта область в цикле преподавания на историко-филологических факультетах как-то отошла на второй план; есть лица, склонные считать греческую филологию даже и совсем необязательной. В этом поистине прискорбном недоразумении надо видеть, конечно, лишь временную реакцию против того искусственно повышенного, надутого значения, которое стремились придать классической филологии на историко-филологических факультетах творцы устава 1884 года, ставя ее во главе угла всего преподавания на этих факультетах и подавляя ею все остальные дисциплины. Все это преувеличения то в одну, то в другую сторону; но мы искренно убеждены, что для историка, которому предстоит работа над древними периодами с их ограниченным количеством памятников, притом памятников искаженных, сохранившихся в различных редакциях, словом, для историка, которому предстоит иметь дело с критикой текстов, лучшею школою до сих пор остается интерпретация классических авторов, методы которой так тщательно разработаны и доведены до такой высокой степени совершенства в западной науке.

Не раз говорил Василий Осипович о большом влиянии на него лекций Чичерина, которые он слушал уже по окончании университетского курса в качестве оставленного при университете. Может быть, эти лекции, как и вообще труды Чичерина, содействовали развитию в нем вкуса к вопросам права; может быть, они именно направляли его мысль на историю учреждений и на историю общественных классов преимущественно с юридической стороны. Работы Ключевского по истории холопства можно считать непосредственным продолжением статей Чичерина о несвободных состояниях, помещенных в его "Опытах по истории русского права". Такая тема, как "Боярская Дума древней Руси", не выходит ли из того же круга вопросов, к которому относятся и знаменитые "Областные учреждения XVII века"? [Исследование Б. Н. Чичерина "Областные учреждения России в XVII в." вышло в 1857 г., "Опыты по истории русского права" -- в 1859 г.] Щедрую дань признательности своему учителю благодарный ученик выразил впоследствии, украсив посвящением Б. Н. Чичерину одну из замечательнейших своих работ -- статью о земских соборах, которыми также занимался и Чичерин. Василий Осипович передавал нам, что на него производил сильное впечатление и самый язык Чичерина, кристально-ясный, сжатый и точный, необыкновенно приспособленный для выражения юридических понятий и отношений.

Но более всего Ключевский ценил в себе как в ученом влияние С. М. Соловьева. О Соловьеве он отзывался с самым глубоким уважением и себя, кажется, до последних дней все считал учеником Соловьева, по удивительной своей скромности не замечая, что давно уже перерос учителя. Раз, на одной из лекций, которые мне довелось слушать на студенческой скамье в конце 80-х годов, Василий Осипович, отсылая нас по какому-то вопросу, которого он не успел за недостатком времени развить в своем чтении, к большой истории Соловьева, сказал: "Там вы найдете те же взгляды; я передаю вам то, что получил от Соловьева; я -- ученик Соловьева, вот все, чем я могу гордиться как ученый", и надо было слышать, с какою гордостью произносилось при этом имя Соловьева. В основу своего преподавания в университете Ключевский, кстати сказать, очень умелый, но и требовательный и строгий педагог, клал не свой курс, а большой, очень сухой и трудный, наполненный фактами учебник Соловьева, отчетливого знания которого он и требовал весьма взыскательно -- в те, по крайней мере, годы на экзаменах. На свой курс он смотрел только как на дополнение к учебнику Соловьева; такой взгляд на курс проведен у него печатно в известном его "Кратком пособии по русской истории" ["Краткое пособие по русской истории. Частное издание только для слушателей автора" впервые было опубликовано в Москве в 1899 г.].

В чем же могло выразиться влияние на него Соловьева, которое так высоко ценил Ключевский? Воздействие университетского учителя, если оно не ограничивается пределами аудитории, может быть очень сильно и глубоко и при этом не всегда поддается точному учету. Оно не заключается только в идеях и знаниях, сообщенных на лекциях, или в методах, указанных на практических работах. Обмен взглядов по специальным вопросам, споры, передача накопленного долгим временем опыта -- все это, при общении с учителем, пути влияния, сумму которого нельзя точно измерить и выразить; а Ключевский поддерживал дружные отношения к Соловьеву до кончины последнего.

С. М. Соловьев в свое время сам был блестящим явлением на кафедре Московского университета. Он занял ее во всеоружии эрудиции и на уровне того общего понимания исторической науки, которого достигла тогда западноевропейская научная мысль. С выходом первых томов его "Истории России с древнейших времен" произведение Карамзина -- самый текст, конечно, его "Истории Государства Российского", а не примечания, сохранившие научную цену до наших дней -- было сдано в архив разряда изящной словесности, а летописные выписки Погодина оказались не более, как подготовительными черновиками. Главная заслуга Соловьева, его бессмертная заслуга в науке состояла именно в накоплении фактов, тех исторических фактов, без которых так же немыслима история, как немыслима математика без величин и чисел. Обладая невероятною среди русских людей постоянной размеренной и выдержанной, поистине немецкой трудоспособностью, он всю свою жизнь посвятил собиранию фактов, многие годы неутомимо рылся в архивах, делая все новые и новые открытия. Как тот древнерусский славянин-колонист, который по мастерскому изображению Ключевского одиноко с топором в руке работал в глухом лесу верхне-волжского края, Соловьев расчищал непочатые архивные дебри и прокладывал в них путь для новых работников. Долгое время он нес эту тяжелую работу действительно один. Затем возле его стола в архиве министерства юстиции, тогда еще помещавшемся на Старой Басманной в неудобном и неприспособленном здании, был отведен стол для его ученика -- Ключевского. Василий Осипович любил вспоминать об этой их совместной работе, отдавая всегда Соловьеву бесспорное преимущество в знании архивов. Может быть, самым своим примером более, чем каким-либо намеренным указанием, Соловьев вводил Ключевского в сокровищницу архивов.

Но и Соловьев отдал дань своему времени. Он выходил на научное поприще в ту эпоху, когда в развитом и передовом русском обществе царила философия Гегеля и Шеллинга, когда увлекались отвлеченными началами, когда всему многообразию явлений стремились отыскать единое основание и когда историю начинали не с того конца, откуда привыкли начинать ее мы, не с фактов, восходя затем к обобщениям, а с какого-нибудь основного отвлеченного начала, набирая затем в подкрепление этого начала кое-какие подходящие факты из скудного, имевшегося тогда налицо их запаса. Каждый, кто прикасался к русской истории, К. Аксаков [Аксаков Константин Сергеевич (1817-1860) -- философ, поэт, историк, языковед, публицист славянофильского направления.], Кавелин, Чичерин, Никитский [Hикитский Александр Иванович (1842-1886) -- русский историк, профессор Варшавского университета.], непременно выводил ее из какого-либо отвлеченного начала. И Соловьев также положил было в основу своих взглядов такое единое начало -- родовой быт; но это начало оказалось потом, когда он занялся добыванием фактов, слишком тесным, чтобы вместить в себя все их обилие и разнообразие, уже в первых томах "Истории России с древнейших времен" оказалось чем-то извне приставленным, а в дальнейших томах и совсем забытым.

Было бы, однако, совершенно неправильно смотреть на Соловьева только как на собирателя фактов. Ему, правда, не удалось отыскать для истории России единого общего начала; но кому это удалось или удастся? Соловьеву принадлежат некоторые теории частного порядка, принятые затем Ключевским, усвоенные им и вошедшие в плоть и кровь его "Боярской Думы" и курса. В этом заимствовании теории можно видеть прямое влияние самых идей учителя, непосредственное идейное преемство; работая над ними, Ключевский продолжал и развивал взгляды Соловьева. Таковы, напр., две столь известные теории, составляющие органическую принадлежность воззрений Ключевского: во-первых, учение об очередном порядке княжеского владения в Киевской Руси; во-вторых, учение о колонизации северной верхне-волжской Руси как основе нового политического порядка, установившегося в этой Руси и подготовившего Московское государство. Соловьев вывел теорию княжеского владения из родовых отношений Рюрикова дома, определил порядок княжеских счетов, сопоставил лествицу волостей с лествицей князей, которые должны были двигаться по волостям по очереди старшинства. Выяснив самый порядок княжеских отношений, Соловьев наметил и те условия, которыми этот порядок разрушался: усобицы и договоры князей, вмешательство вечевых собраний городов, положение князей-изгоев, и он же обозначил элементы, скреплявшие тогда земское единство готовой распасться Руси. Все эти основные черты учения Соловьева о княжеском владении в Киевской Руси были повторены Ключевским, систематизированы и изложены в стройной схеме и тем блестящим языком, в котором крылась одна из тайн его очарования. Точно так же кто не читал, даже более, кто не зачитывался дивными, как бы проникнутыми поэзией великорусского лесного пейзажа, страницами "Боярской Думы" и курса, посвященными колонизации верхнего Поволожья, Суздальской земли, образование великорусского племени, возникновение на северо-востоке новых экономических, социальных и политических отношений? А между тем ведь это только блестящее развитее соловьевского взгляда! Самый факт колонизации верхневолжского края установлен Соловьевым, много вообще твердившим о движении славянского племени с запада на восток. Им же выяснены и политические последствия этого факта, Соловьев -- первый установил учение о княжеском северном уделе как о частной собственности князя в противоположность южно-русской волости как временному владению князя и вывел такую политическую перемену из тех отношений, которые завязывались колонизацией, выдвигавшей значение князя как создателя и хозяина-устроителя своего удела. "Мысль: это -- мое, потому что мною сделано -- легла в основу удельного владения" -- эти слова, характеризующие отношение князя к уделу, сказаны были Соловьевым и буквально затем повторены Ключевским в его описании возникшего на севере княжеского удела. Факт колонизации, указанный Соловьевым, привлек к себе особенное внимание Ключевского, который имел намерение сделать его темой своей магистерской диссертации. Как известно, работы над житиями святых были предприняты в надежде найти в житиях источник для истории колонизации. Приняв теорию Соловьева, Ключевский дополнил, расширил и развил ее. Соловьев коснулся только новых политических отношений на севере; Ключевский кроме политических отношений подверг внимательному исследованию еще и отношения, оставленные Соловьевым в тени -- экономические и социальные. Получилась ярко написанная картина княжеского хозяйства в уделе и вообще нового земледельческого и землевладельческого порядка, установившегося на севере, в противоположность торговле как основной экономической силе южной Руси.

Так мысли, только в общих очертаниях намеченные учителем, нашли себе блестящий расцвет в трудах ученика.

II