Не напрасно, стало быть, Ключевский хранил такую благодарную память о Соловьеве и других своих учителях. Но как бы ни были заметны в нем испытанные им влияния, не они создали Ключевского. Драгоценные камни-самородки -- не создания ювелиров; последние придают им только те или другие грани, те или другие внешние формы; тайну своего чарующего блеска они заключают в самой своей природе. Таким талантом-самородком и был Ключевский.

Я далек от намерения исчерпывающим образом характеризовать всю силу и всю глубину дарований покойного историка. Мне хочется только указать те стороны его таланта, которые всегда мне казались наиболее для этого таланта существенными, наиболее составляющими его отличительную особенность. Основным свойством его мощного ума было поразительно изощренное и развитое, сильное и тонкое, но всегда конкретное, если так можно выразиться, мышление. Отвлеченная работа мысли была ему чужда; он обладал слишком ярким воображением, он был слишком художник для абстракций; самый его язык был слишком образным для передачи отвлеченных понятий. Высшие отвлеченные понятия его не занимали, высшими философскими вопросами он, по-видимому, очень мало интересовался. Даже и к теориям той самой науки, которой он всего себя отдал, он оставался довольно равнодушным; разговор, касавшийся теории исторического процесса, его не воодушевлял, и кроме первой лекции курса нигде, кажется, больше он этой теории не касался. Его работы писались не по теоретическим шаблонам, да и не Ключевскому, конечно, было держаться в своих работах каких-либо принятых шаблонов, когда сами эти его работы в их практическом исполнении должны служить образцами и основами, отправными точками для методологических теорий! К Ключевскому менее всего пошло бы название отвлеченного мыслителя. Как топливо для огня, для его мысли всегда нужен был конкретный, реальный, фактический материал. Фактами как бы заменялись для него логические понятия. "Исторические факты,-- писал он в одной из своих статей,-- по существу своему -- выводы, обобщения отдельных явлений, сходных по характеру; они -- то же, что понятия в логической сфере. Подобно последним они могут разниться по своей широте, по количеству обобщаемого в них материала; но подобно последним же они всегда должны сохранять логическое соответствие своему материалу" {Ключевский В.О. Церковь по отношению к умственному развитию древней Руси // Православное обозрение. 1870. Кн. I. C. 311.}. Неутомимый исследователь фактов, он оригинально их анализировал, разлагая их на части, и комбинировал отдельные факты в стройные системы, которые обобщал затем в грандиозную общую схему своего курса; он открывал в исследуемых фактах новые, никем раньше не замеченные черты, своеобразно их освещал, отыскивал их причины и выводил следствия,-- но он работал всю жизнь над историческими фактами и только над ними. Вот почему он органически был неспособен задаваться задачей вывести весь ход русской истории из какого-либо единого отвлеченного начала, не сотворил себе того единого кумира, которому покланялись гегелианцы славянофилы и западники и от поклонения которому в начале своей научной деятельности не остался свободен и Соловьев.

Не вся масса исторических фактов привлекала к себе безразлично, в одинаковой степени научное внимание Ключевского; можно наметить некоторые группы их, возбуждавшие в нем особый, преимущественный интерес. Его манили к себе в исследовании исторического процесса явления политические, социальные и экономические, и главным образом социальные. Явлений иного порядка, истории мысли, религии, литературы, искусства он, разумеется, не обходит и, когда коснется их, дает превосходные вещи; но не на этих вопросах были сосредоточены его главные силы. Свой курс он ограничивает, как он заявляет во вступлении, лишь политической, социальной и экономической сторонами исторического процесса и, припомним, весь ход русской истории он делит на периоды по признакам этих трех категорий. Киевская торговая, городовая Русь сменяется у него Суздальскою, вольно-земледельческой, удельно-княжеской, которую в свою очередь сменяет Русь Московская царско-боярская, военно-землевладельческая, и эта последняя, наконец, переходит в Русь всероссийскую, императорско-дворянскую, крепостную, земледельческую и фабрично-заводскую. В основе этой классификации, как видим, строго выдержаны экономические, социальные и политические признаки. Тяготение к вопросам указанных порядков у Ключевского может быть объясняемо, конечно, общим направлением европейской, а также и русской историографии второй половины XIX века, выдвинувшей эти стороны исторического процесса на первый план научного исследования. Ключевский в этой области работал не одиноко, и его можно считать членом той историко-юридической школы в русской историографии, к которой принадлежит немало славных имен, каковы Неволин [Неволин Константин Алексеевич (1806-1855) -- русский юрист, профессор и ректор университета Св. Владимира в Киеве, профессор и декан юридического факультета Петербургского университета.], Кавелин, Чичерин, Соловьев, Сергеевич [Сергеевич Василий Иванович (1832-1911) -- историк права, профессор Московского и Петербургского университетов, декан юридического факультета (1888-1897), ректор Петербургского университета (1897-1899).], Градовский, Дитятин [Дитятин Иван Иванович (1847-1892) -- историк права, государствовед. Профессор Харьковского (1878-1887) и Дерптского (1889-1890) университетов.].

Но даже и к указанным трем категориям исторических явлений интерес Ключевского устремлялся неравномерно. Всего охотнее его мысль направляется к истории общественных классов, и в этом, быть может, надо видеть влияние той эпохи, с которою совпали наиболее восприимчивые годы его юности, когда в России разрешалась великая социальная проблема -- освобождение крестьян. Практическое решение этого вопроса сопровождалось в нашем обществе подъемом теоретического, научного интереса к истории тех двух общественных классов: дворянства и крестьянства, которые входили, как две данные величины в подлежавшую решению задачу. Две неравные по объему, но совершенно равные по ценности работы Ключевского посвящены истории высших государственных учреждений древней Руси: боярской думе и земским соборам. Но, работая над историей учреждений, он интересуется в них главным образом их социальной стороной. В статье о земских соборах он вскрывает общественный состав этих собраний, а его "Боярская Дума" [Речь идет статье В. О. Ключевского "Состав представительства на Земских соборах древней Руси. (Посвящается Б.Н. Чичерину)" (Русская мысль. 1890. No 1; 1891. No 1; 1892. No 1) и его докторской диссертации "Боярская Дума в Древней Руси" (М., 1882).] с полным правом может быть названа подробною историей русского боярства, до такой степени исследование ее как института уступает место истории того общественного класса, представители которого ее наполняли. Новые, неожиданные, оригинальные комбинации, к которым Ключевский приходил в этих исследованиях, можно назвать поистине гениальными. В самом деле, элементы, которыми работает гений, те же, что встречаются и в окружающей его среде в ту эпоху, когда он живет и действует. Но те небывалые, оригинальные сочетания, в которые он эти элементы приводит, и те неожиданные сопоставления, которые он из них делает, составляют то его личное, что никем ему не дано, что ни от какой среды и эпохи, ни от каких влияний не зависит и что он сам вносит в мир. Элементы давно были известны; знали о Думе и о Земских соборах, с одной стороны, известны были и классы русского общества -- с другой. Но только Ключевскому пришла счастливая мысль сочетать эти элементы, рассмотреть их во взаимной связи, и получились поразительные результаты, настоящие открытия. Точно так же примененное им изучение социальной основы внесло смысл в историю Смутного времени. Ход событий Смутного времени представлялся до Ключевского какой-то действительно смутной фантасмагорией, каким-то калейдоскопом, в котором в причудливом беспорядке сцеплялись случайные факты. Только Ключевский проницательным взглядом различил выдвигавшиеся в Смуте социальные силы, наметил участие в этой революции на рубеже XVI и XVII веков различных общественных классов с их идеалами и программами и с их кандидатами на престол как средствами для осуществления этих программ. Ключевский, не занимаясь сам Смутой специально, указал настоящий путь к ее научному изучению, и в дальнейших посвященных ей специальных исследованиях это его указание принесло ценные и обильные результаты.

Было бы ошибкой утверждать, что научный интерес Ключевского привлекали к себе исторические судьбы преимущественно низших классов, ошибкой хотя бы уже по одному тому, что большую часть своих ученых сил он отдал работе над историей как раз высшего класса русского общества -- боярства. Справедливее будет сказать, что совершенно одинаково притягивали к себе его внимание как низы, так и верхи русского общества, и решительно никакого демократического предпочтения в его ученых исследованиях уловить нельзя. И в "Боярской Думе", и в курсе он подробно изучает эволюцию высших правящих слоев, торговую аристократию днепровской Руси, землевладельческую дружину и монастырское общество верхне-волжской, титулованное московское боярство XV-XVII веков и пришедшее ему на смену пестрое по составу мелкопоместное дворянство XVIII и XIX столетий, производящее через гвардию дворцовые перевороты. Общественным низам посвящены две небольшие по объему, но не менее значительные по важности работы, статьи о происхождении крепостного права и о холопстве, также могущие служить образцами оригинального и неожиданного сочетания данных, известных и ранее. Вопросом о происхождении крепостного права давно занимались, но источника этого права все искали в правительственных указах, и только Ключевскому пришла мысль поискать его в крестьянской порядной, сопоставив эту порядную с кабальной холопской записью. Получился в результате целый переворот в изучении вопроса.

В истории общественных классов Ключевский изучает главным образом их юридическое положение. Чисто экономическим вопросам он посвятил два специальных исследования: "Хозяйство Соловецкого монастыря на Беломорском побережье" [Исследование В. О. Ключевского "Хозяйственная деятельность Соловецкого монастыря в Беломорском крае" впервые было опубликовано в "Московских университетских известиях" (1867-1868. No 7).] и затем исследование о ценности русского рубля [Исследование В. О. Ключевского "Русский рубль XVI-XVIII вв. в его отношении к нынешнему" впервые было опубликовано в "Чтениях в Обществе истории и древностей российских" (1884. Кн. 1).]. Но вообще экономические отношения привлекаются в его работах лишь постольку, поскольку они нужны для объяснения создававшихся на их основе юридических явлений. Права и обязанности общественных классов, их взаимоотношение, положение их в государстве как сословий -- вот вопросы, на которые отвечают отдельные исследования Ключевского. Эти отдельные исследования он сводит в курсе в единую схему процесса постепенного закрепощения сословий, достигающего своей кульминационной точки к половине XVIII века, и затем излагает развитие обратного процесса раскрепощения сословий, начавшегося изданием законов, облегчающих обязательную дворянскую службу, и закончившегося манифестом 19 февраля 1861 года. На этой схеме, изображающей восходящий процесс закрепощения и затем нисходящую линию освобождения, зиждется структура его общего курса, и если бы нужно было определить главную, господствующую склонность Ключевского как историка, я бы назвал его историком общественных классов.

Таковы факты, таково фактическое содержание, над которым работала его мысль. Но эта могучая и вместе с тем поразительно тонкая мысль не скользила по фактам поверхностно, не вбирала их в себя пассивно, чтобы передать их затем с эпическим равнодушием. Она воздействовала на исторический материал подобно солнечному лучу, который, падая на предмет, не только озаряет его и делает видимым, но и оказывает на него глубокое интенсивное, физическое и химическое воздействие, разлагая его на составные части или, наоборот, содействуя его сочетанию с другими элементами. Ключевский не подносил читателю не переработанного сырья, рассказывал исторические эпизоды только, когда это было необходимо, при чтении лекций излагал факты бегло, как бы нехотя, торопясь скорее к тем выводам и размышлениям, для которых собственно и рассказывались факты. Факты были для него то же, что логические понятия; вот почему он и совершал с ними ту же мыслительную операцию, которая совершается с логическими понятиями. Факты были только служебными элементами, питавшими его мышление. Не самое изложение события как таковое, а размышление над событием было его главной целью, и едва его мысль касалась факта, как она уже начинала либо расчленять его на составные его части, анализировать его, либо подыскивать сходные ему факты, соединять частные и мелкие факты в более общие, связывать общие факты в группы и системы и, наконец, обобщать системы в единое стройное целое -- словом, проделывать над фактами другую, синтетическую работу. В обоих этих методах, и в анализе, и в синтезе, мы видим в Ключевском первоклассного мастера, не знающего себе равных. Он одинаково велик и в миниатюрных микроскопических изысканиях, и в грандиозных общих построениях.

Его совершенно не тяготила предварительная, черная, кропотливая, неблагодарная, казалось бы, работа над просмотром массы источников, на которую приходится исследователям затрачивать много времени и сил и в результате которой может оказаться всего несколько крупинок, но, правда, он добывал крупинки чистого золота. Он не затруднялся внимательнейшим образом пересмотреть груды архивного сырья, перечитать множество каких-нибудь десятен или писцовых книг для того, чтобы получить две-три необходимые ему цифры. Такую работу он вел поистине с соловьевскою трудоспособностью. Стремясь найти в житиях святых несколько данных для интересовавшего его факта колонизации северной Руси, он собрал по разным древлехранилищам и библиотекам громадное количество рукописных житий, подверг каждое из них самому тщательному критическому исследованию, и результаты, к которым приводила его эта египетская работа, положения, которые были им добыты, служат с тех пор прочным базисом и надежным отправным пунктом для дальнейших тружеников в этой области. Какую массу скучнейшего, казалось бы, и однообразнейшего цифрового сырья надо было собрать и переработать для того, чтобы получить ровно девять заключительных строк всего этого обширного исследования о ценности русского рубля, тех строк, в которых изложены результаты изысканий и с которыми и справляются обыкновенно все те, кто имеет дело с ценностью наших денег в прошлом. Предпринять такой труд было настоящим самопожертвованием для науки. Анализ исторических фактов Ключевский вел как бы вооруженный микроскопом. Такую микроскопическую работу он производил, когда подвергал исследованию мельчайше детали крестьянских порядных и разного рода холопьих записей для своих статей о происхождении крепостного права и об отмене холопства в России, когда разыскивал по писцовым книгам и десятням имя каждого участника земских соборов 1566 и 1598 годов для статей о составе представительства на земских соборах или когда изучал родословные и разрядные записи, собирая гомеопатическими дозами материал для страниц "Боярской Думы", посвященных характеристике состава московского боярства. И эти миниатюрные, скрупулезные изыскания, всю эту тончайшую работу он сводил всегда к определенным, ясным, сочным, отчетливо изложенным выводам, составляющим завоевание науки и показывающим, что вся эта труднейшая, египетская предварительная работа была отважно предпринята и с упорством проведена не напрасно.

Столь же неподражаем был Ключевский и в синтезе, в искусстве комбинировать факты и восходить от мелких, частных фактов и отношений к общим и крупным, давая им точные определения, строить системы, чтобы в конечном результате этих систем создать общее построение русской истории. Тайну его синтетического мастерства надо искать в его ярком художественном таланте, в силе его воображения и чувства. В Ключевском счастливо слились свойства историка-мыслителя и художника, а что можно представить себе удачнее сочетания тонкости мысли с яркостью художественного образа? Как будто несколько муз согласились принести свои дары его восприимчивой природе, и, одаренный ими, он столько же был посвящен в тайны зодчества, сколько и живописи, поэзии и даже, если хотите, музыки. В самом деле, разве не служат доказательством способности его как зодчего его удивительные отдельные построения и все это величественное сооружение курса русской истории, поражающее глубиною мысли и в то же время изяществом и красотой очертаний? Притом Ключевский умел строить из всякого материала одинаково умно и изящно, были ли это полновесные, тщательно выверенные критикой источники, из которых он складывал учение о московском боярстве, или же это были несколько уцелевших летописных обрывков, из которых он создавал гипотезу городового строя Киевской Руси.

Художественный талант бил в нем ключом, прорывался в нем, заставляя его нарушать обещания и отступать от принятого плана. Своему общему курсу Ключевский ставил социологические задачи. Во вступительной лекции он развивал взгляд на историю как на подготовительную или предварительную ступень к социологии; рассуждал о специальном интересе местной истории, на которой можно следить за своеобразным, неповторяемым в других местах сочетанием основных элементов человеческого общежития... но кисть живописца не давала покоя руке, и среди социологических формул, в которых он выражал подмеченные отношения, он вдруг рисовал, как живой, портрет Андрея Боголюбского, Ивана Калиты, Грозного, Алексея Михайловича, Петра Великого. Его преобладающим ученым интересом было изображение юридического положения общественных классов, их прав и обязанностей к государству, и он при чтении лекций обещал держаться в их изображении только этой стороны, но к величайшему счастью для слушателей он как бы забывал свое обещание и давал яркую характеристику умственного и нравственного состояния дворянства в XVIII и XIX веках, его взглядов, вкусов, чувств и настроений, ту характеристику, которая легла в основу его знаменитой лекции о Евгении Онегине и его предках [Лекция В. О. Ключевского "Евгений Онегин и его предки" была прочитана на заседании Общества любителей российской словесности 1 февраля 1887 г. и впервые была опубликована в журнале "Русская мысль" (1887. Кн. 2).]. А разве можно читать некоторые страницы его курса без того эстетического волнения, которое вызывают в нас лучшие поэтические произведения, и разве мы не поставим, например, дивной характеристики великорусского племени наряду с лучшими страницами наших величайших поэтов? Разве стиль Ключевского, его точное, меткое, сильное, как будто выкованное слово не производит на нас действия какой-то музыки -- я уже и не говорю о тех из нас, которые имели счастье слышать его лекции в его собственном чтении! То было обаяние настоящей, в буквальном смысле слова музыки, благодаря его необыкновенно привлекательному голосу и дикции. И теперь еще, когда перелистываешь его курс, воскресают слуховые впечатления, и отдельные фразы курса слышатся так, как они были когда-то произносимы.