Настасья, избавившись отъ Ясняги, торжествовала; ей уже некого было опасаться,-- по ея проискамъ былъ сдѣланъ камердинеромъ Ефимовъ, человѣкъ тихій, простой и добрый, который ни въ чемъ не противорѣчилъ ей. Все покорилось ей, она сдѣлалась полною госпожою въ усадьбѣ, гдѣ всѣ трепетали и безпрекословно повиновались ея волѣ. Но, несмотря на такаго рода торжество, она постоянно была въ дурномъ расположеніи духа; постоянно была всѣмъ недовольна: угодить ей не было никакой возможности и бѣдныя дѣвушки терпѣли такія страшныя истязанія, что и вообразить было трудно. Онѣ были такъ забиты и загнаны своею тиранкою, что смотрѣть было на нихъ больно. Одна только Прасковья была несокрушимо тверда; никакія мученія не могли вызвать изъ груди ея ни стона, ни жалобы. Только по впалымъ и блѣднымъ щекамъ ея, да по большимъ голубымъ глазамъ, полнымъ безотрадной грусти, можно было видѣть, что она, при всей твердости своего характера, не въ силахъ была сносить тиранства Настасьи. А надъ нею-то всего болѣе разражалась злоба Настасьи. Прасковья была старшею ея горничной, она убирала ея голову, одѣвала ее, смотрѣла за ея гардеробомъ и, какъ старшая, отвѣчала за всѣ проступки прочихъ.
-- Ну, Паша, какая ты переносливая,-- говорила ей Степанида,-- словно ты желѣзная!
Прасковья поглядѣла на подругу и улыбнулась; но въ этой улыбкѣ выразилась вся тяжесть и безнадежность ея страданій.
-- Что ни говори, а мы надивиться тебѣ не можемъ,-- продолжала Степанида.-- Али ты приговоръ какой знаешь, что когда она бьетъ тебя, ты все молчишь, словно убитая: развѣ тебѣ не больно?
-- Не велика радость и рюмить-то послѣ каждаго щелчка!-- отвѣчала Прасковья.
-- Извѣстное дѣло; а все-таки полегче, какъ поплачешь.
-- Плачь пожалуй; ей же, варваркѣ, это удовольствіе,-- сказала съ презрительной улыбкой Прасковья.
-- Провались она сквозь землю! Эко удовольствіе смотрѣть на слезы человѣчьи!
-- Что же, Стешенька, дѣлать; вѣрно на роду намъ такъ написано.
-- Али нѣтъ никакого средства сбыть отъ ней?