-- А Ясняга?-- спросилъ Пухтя не безъ волненія.
-- Зарѣзался, сердечный!
-- Какъ такъ?-- поспѣшно спросилъ Нухтя.
-- Пилъ да гулялъ, да деньги барскія промоталъ. Бритвой и хватилъ себя по горлу. Двухъ тысячъ цѣлковыхъ не досчитались, какъ стали послѣ него повѣрять кассу. Хоть бы женѣ сколько нибудь оставилъ; а то осталась бѣдная безъ гроша.
-- Гдѣ же она теперь? Жива?-- съ участіемъ спросилъ Пухтя.
-- Жива-то жива; а лучше бы было, еслибы ее прибралъ Богъ.
Пухтя побдѣднелъ, какъ полотно.
-- Какъ зарѣзался мужъ-то,-- продолжалъ говорить Гаврило, не обращая вниманія на волинеіе Пухти,-- ей дѣться то было некуда. Отецъ, самъ знаешь, бѣжалъ; говорятъ, что ушолъ въ скиты къ раскольникамъ, мать извелась съ горя, осталась только бабка старуха и та живетъ въ чужихъ людяхъ. Куда ей было дѣваться? Вотъ и опредѣлили ее на скотный дворъ. Сперва крѣпилась она долго, потомъ начала пить да гулять съ матросами да такъ догулялась, что теперь ее и не узнаешь: долго была въ лазаретѣ несчастная, да, знать, ее ужь не вылечить. Такъ теперь Христовымъ именемъ и живетъ.
-- Да что это ты, аль нездоровится,-- спросилъ Гаврило Пухтю, посмотрѣвъ на помертвѣвшее лицо его.
-- Такъ, ничего, это пройдетъ.