-- На доброе-то не поднимается, а на худое...
-- Да за что-же это онъ?
-- За что почтешь! Пришолъ ко мнѣ вчера, вотъ на самомъ этомъ мѣстѣ? я подвязываю цвѣты, а онъ, словно съ цѣпи сорвавшись, не сказавъ добраго слова, ругаться началъ. "Ты что старый чортъ, ничего несмотришь, за тебя только выговоры получай," говоритъ, а самому рожу покосило отъ злости. Мнѣ стало обидно, я ему и говорю: "я въ ваши дѣла не мѣшаюсь Никита Ѳедоровичъ, такъ и вамъ не слѣдъ и въ мои вступаться." "А какъ ты смѣешь такъ отвѣчать мнѣ? Знаешь ли кто я?" "Какъ не знать! Я еще зналъ васъ, какъ Никиткой звали, какъ вы сопли рванымъ рукавомъ утирали." Онъ бацъ меня по рожѣ.
-- Бестія, больше ничего,-- произнесъ съ участіемъ Ясняга, чѣмъ только вышелъ въ люди-то! Плутовствомъто, да мошенничествомъ.?
-- Извѣстное дѣло, чѣмъ же больше?
-- Вонъ птичка-то плыветъ,-- продолжалъ старикъ, указывая на плывущаго по пруду лебедя,-- сколько онъ съ нея денежекъ получилъ!
-- Да, говорятъ,-- произнесъ Ясняга, скромно потупляя глаза.
-- Да, какъ-же, братецъ, помилуй! Заставляютъ молодицъ да дѣвушекъ стеречи ихъ по ночамъ; которая угодила, такъ ладно, а нѣтъ -- лебедя недосчитаютъ.
-- Куда-же лебеди-то дѣваются?-- спросилъ Ясняга прежнимъ-же скромнымъ тономъ.
-- Куда? Мало-ли ихъ, и счета-то имъ никто незнаетъ такъ кому тоже охота въ экіе сторожа: ну, откупаются у Никиты Ѳедоровича. Ни стыда, ни совѣсти въ этомъ человѣкѣ нѣтъ. Еще когда мальчишкой-то былъ, такъ небольно Бога-то боялся. Развѣ только что силой, бывало, и загонишь въ церковь, а по своей охотѣ никогда не хаживалъ.