-- И теперь-то туда не часто ходитъ.
-- Какое ужь хожденіе! коли бываетъ, такъ за тѣмъ развѣ, что бабъ и дѣвокъ посмазливѣе выглядываетъ.
-- Господи, Боже мой! Какое беззаконіе,-- сказалъ со вздохомъ Ясняга.-- Мало ему, что барскій камердинеръ! Какъ, посмотришь, люди-то забываются въ счастіи!
-- То-то и бѣда, что камердинеръ,-- надъ нимъ, кромѣ барина, нѣтъ никого старшаго, а барину до всего не дойти. Сдѣлай хоть и тебя камердинеромъ, такъ, такой-же, чай, какъ и Никита, будешь.
-- Что ты Антипычъ! Али я Бога не боюсь, али у меня совѣсти нѣтъ? Конечно, мнѣ камердинеромъ не бывать, да я и не ищу этого, больно хлопотливо; а если бы и случилось такъ, то я не сталъ бы никогда ни барина обманывать, ни добрыхъ людей обижать. Убей меня Богъ, не сталъ бы!-- сказалъ Ясняга.
-- Ну, не зарекайся, отвѣтилъ садовникъ.
Черезъ часъ изъ барскаго каменнаго дома вышелъ камердинеръ Никита Ѳедоровичъ, блѣдный какъ полотно, съ вытянувшимся лицомъ; онъ шолъ тихо и шатался, точно пьяный. За нимъ слѣдовалъ съ торжествомъ Ясняга, лукаво и злобно улыбаясь.
-- Не печальтесь, Никита Ѳедоровичъ,-- говорилъ Ясняга, поровнявшись съ нимъ,-- для васъ оно дѣло непривычное, такъ и страшновато немного; а, право, оно не-то, чтобы смертная бѣда.
Никита, какъ будто не слыхалъ словъ Ясняги; по временамъ только дрожь пробѣгала по его членамъ.
-- Эка благодать какая! Какъ тихо-то! Слышите, какъ жаворонки-то заливаются. Словно жалобную какую пѣсню, поютъ. Ну ужь и денекъ сегодня какой пріятный!-- продолжалъ Ясняга. Никита сѣлъ въ ожидавшую его на рѣкѣ лодку.