-- Здѣсь-то онъ важничаетъ, а тамъ бы его и не замѣтили.
-- Стало быть, у васъ тамъ ребята такіе гордые, что и подойти къ нимъ не смѣй!
-- Не со всякимъ. Примѣрно съ Калинкой... можетъ, и говорить не станутъ; а съ такой кралечкой, какъ ты...
-- Я не кралечка, перебила его Груня.-- Тамъ у васъ на яму много есть всякихъ. Можетъ, и кралечки есть. А ты мнѣ не моги такихъ рѣчей говорить.
-- Да чего же гнѣваешься? Я не то, чтобы чего, а такъ какъ есть, какъ въ хорошихъ людяхъ насчетъ разговору слѣдуетъ, и сердиться тутъ не слѣдъ бы тебѣ, не въ обиду будь сказано.
-- Поди-куда ты наторѣлъ языкомъ-то во рту вертѣть, а мнѣ такого слова при добрыхъ людяхъ не моги говорить; а не то насрамлю такъ, что вѣкъ не забудешь, сказала Груня и пошла къ своему двору.
Это было вечеромъ въ субботу. На другой день, въ воскресенье, когда народъ послѣ обѣда выкатился на улицу, Ермолай важно расхаживалъ по Естьянамъ въ своемъ праздничномъ нарядѣ, небрежно накинувъ синій суконный армякъ на плечи. Онъ подходилъ къ большой кучкѣ крестьянъ, въ срединѣ которой стоялъ сѣдой мужикъ съ большой бородой, смотрѣвшій на Ермошку и говорившій:
-- Вишь какъ вырядился! А давно ли овчиремъ былъ у насъ?... Поди-узнай его теперь, словно хозяинъ съ ямской слободы; еще, пожалуй, напередъ ему и шапку сымешь?... Берегъ бы лучше деньгу-то на черный день... На синемъ кафтанѣ полосы не засѣешь.
Ермошка тѣмъ временемъ поравнялся съ мужиками, скинулъ шляпу и, кланяясь, проговорилъ:
-- Здравствуйте, почтенные, добрые люди!