Ермошка ходилъ индѣйскимъ пѣтухомъ вокругъ хоровода; ему хотѣлосъ забраться въ средину, чтобы блеснуть своею развязностью: но въ хороводѣ ходилъ Калина, а на Ермошку никто не обращалъ вниманія: днемъ уже успѣли всѣ насмотрѣться на его щегольской нарядъ. Онъ съ завистью и вмѣстѣ съ насмѣшкой поглядывалъ на Калину, кобянился, стоя на мѣстѣ, какъ-бы стараясь показать людямъ, какимъ бы козыремъ онъ заходилъ въ хороводѣ.
На скопу шумъ сталъ утихать и толпа значительно рѣдѣла; мужики подвое и потрое отходили прочь, все еще разсуждая и размахивая руками. Наступила пора ужина; всякій пробирался къ дому, чтобы поѣсть на ночь и завалиться спать. Изъ хоровода то и дѣло исчезали одна за другой дѣвушки; наконецъ онъ совсѣмъ разстроился и играющіе разбились на пары, отдѣлялись по сторонамъ и перешептывались.
Калина догналъ Груню, направившуюся было домой.
-- Груня! откликнулъ онъ ее,
-- Что скажешь? спросила она и остановилась.
Калина занесъ-было руку, чтобы охватить ее.
-- Не замай, произнесла она строго и отвѣла его руку.
-- Недотрога! произнесъ съ укоромъ Калина.
-- Затѣмъ-то ты меня и звалъ! сказала Груня и направилась къ дому.
-- Постой!