"Праздницкая" -- желанный день для русскаго крестьянина! Для него онъ бьется цѣлый годъ, на него онъ тратитъ послѣдній грошъ, чтобъ на славу угостить своихъ родцевъ и сусѣдовъ, чтобъ вдоволь было и пива и вина, и хлѣба-соли всякому хрещоному -- встрѣчному и поперечному. Широко распахнуты двери для всякаго, хлѣбъ-соль не сходитъ со стола, пиво и вино подается всѣмъ безъ разбору. Зайдетъ странникъ, его не спрашиваютъ чей онъ и откуда, а подаютъ кусокь пирога и пива -- сколько душа приметъ; идетъ ли мимо двора человѣкъ, котораго разъ въ жизни только видѣлъ хозяинъ гдѣ-нибудь на праздникѣ -- его усердно просятъ хлѣбомъ-содью, крѣпкимъ пивомъ и зеленымъ виномъ; или ввалится въ избу веселая толпа и садится прямо за столъ; несмотря ни на какую пору, имъ предлагаютъ хлѣбъ-соль и радушное угощеніе. Хозяйка только и знаетъ, что бѣгаетъ въ клѣть за пирогами и лазитъ въ лечь за щами и кашей; а хозяинъ ходитъ въ подъизбицу за пивомъ и виномъ. За то верстъ, за тридцать идутъ на праздникъ. Идетъ другой въ деревню на праздникъ, тащитъ на плечахъ узелъ съ нарядами и сапогами, вовсе не имѣя ни родныхъ, ни короткихъ пріятелей, и въ полной надеждѣ, что будетъ сытъ и пьянъ. Славное русское хлѣбосольство -- вѣрное выраженіе славянскаго братства! Ты сохранилось только между простымъ народомъ, наше славянское братство, въ силу котораго такъ крѣпко сплотился русскій народъ; ему всякій землякъ, будь онъ съ Москвы, съ Нижняго, съ Архангельска, все одинъ и тотъ же русскій человѣкъ, тотъ же хрещоный и ему нѣтъ отказа нигдѣ, ни въ тепломъ углѣ, ни въ хлѣбѣ-соли. Пришелся ты русскому человѣку по сердцу -- онъ побратается съ тобою, помѣняется крестами за стаканомъ вина и отдастъ за тебя свою послѣднюю копейку и свою душу, только если ты ему по обычью и по норову. Русское братство! Не ты ли было началомъ русской общины; не ты ли спасало Русь, когда ей грозили бѣды, когда оыа возставала предъ изумленными врагами вся поголовно съ такою страшною силой, что могущественные народы трепетали тебя? И на это-то братство, на эту хлѣбъ-соль русскую накладывали руку, хотѣли изъ русскаго человѣка сдѣлать, если не француза, то по крайней мѣрѣ нѣмецкаго бюргера, чтобъ онъ за кружкой пива и въ копоти табачнаго дыма сидѣлъ по цѣлымъ часамъ молча въ харчевнѣ, или толковалъ о политикѣ, не принимая въ ней дѣятельнаго участія. И зачѣмъ было гнать это историческое братство изъ русской земли? Кому оно мѣшало? Мало ли кому... несогласно съ новѣйшими теоріями, не укладывается въ соціальныя рамки Прудона и Луи-Блана... Пировали же наши предки по цѣлымъ недѣлямъ и не ходили по міру, не умирали съ голоду. Прожили же они безъ Миля и Прудона и мы прожили безъ нихъ. Недаромъ русскій человѣкъ отъ нѣмца держалъ себя подалѣе; онъ зналъ, что татаринъ и цыганъ его обманутъ, оберутъ, если оплошаетъ: но этимъ дѣло и кончится; а нѣмецъ норовитъ взнуздать, да сѣсть на тебя верхомъ и ѣздить, поки, совсѣмъ не измочалитъ. И онъ былъ правъ въ этомъ отношеніи, какъ увидимъ ниже.

Между-тѣмъ, на улицѣ народъ все прибывалъ и разгулъ усиливался. Вотъ выдѣлились изъ толпы три мужика еще не очень старые, но одѣтые вовсе не по праздничному, въ лаптяхъ, крѣпко притянутыхъ къ ногамъ длинными ременными оборами, заплетавшими ногу крестъ на крестъ отъ ступни чуть не до колѣна, въ сѣрыхъ поношеныхъ кафтанахъ, застегнутыхъ кожанымъ ремнемъ, на которомъ болтались складень и рогъ, заплетенный берестой. Народъ разступался передъ ними и давалъ дорогу. Мужики вошли въ домъ, хозяйка засуетилась, хозяинъ почалъ угощать виномъ дорогихъ гостей. Это были пастухи. Пастухъ -- бранное слово между народомъ; этимъ словомъ доѣдешь другаго мужика лучше, чѣмъ другимъ крѣпкимъ, которое ему уже пріѣлось. Между тѣмъ пастухи у нашего царода пользуются почетомъ. Бездомный бобыль -- большею частью изъ Витебской губерніи, безъ пристанища и имущества, съ однимъ только складнемъ и рогомъ -- пастухъ нанимается на лѣто пасти стадо и кормится въ деревнѣ у кого день, у кого два, носитъ чужую одежду, того хозяина, у котораго ночуетъ. Какое бы могъ имѣть значеніе онъ въ деревнѣ? Его боятся и уважаютъ, чтобъ онъ не причинилъ какого зла животу, не наворожилъ, не испортилъ бы. Сколько вы ни увѣряйте крестьянина, особенно бабу, что пастухъ не можетъ колдовствомъ сдѣлать ничего, что это -- вздоръ, они останутся при своемъ убѣжденіи, что если животы здоровы, что если нѣтъ потраты отъ звѣря, они обязаны умѣнью пастуха заговаривать стадо отъ болѣстей и звѣря. Крестьяне вполнѣ убѣждены, что если осердится пастухъ -- наворожитъ такія бѣды, что весь скотъ изведется. Пастухи это знаютъ и пользуются невѣжествомъ крестьянъ, важничаютъ передъ ними, а тѣ оказываютъ имъ почетъ и чествуютъ лакомымъ кускомъ. Конечно, всему этому есть причины: постоянно обращаясь со скотомъ, пастухи подмѣчаютъ его инстинктивныя влеченія, которыя умѣютъ употреблять въ свою пользу; такъ въ большомъ лѣсу у хорошаго пастуха никогда не разбредется стадо, не заблудится корова; у него корова даетъ больше молока, если онъ во время гоняетъ стадо къ водопою, не держитъ его въ лѣсу во время сильнаго овода, но если онъ захочетъ доѣхать мужика, такъ загоняетъ корову, что та начнетъ доиться кровью. Все это поселяетъ въ простомъ человѣкѣ убѣжденіе, что пастухъ -- колдунъ, и потому онъ честитъ ихъ, чтобы были къ нему милостивы. За то возмутительно-безсовѣстно пользуются невѣжествомъ крестьянъ пастухи, небрежно пасутъ стадо и даромъ только берутъ деньги съ крестьянъ; по буднямъ пастухъ по цѣлымъ днямъ спитъ гдѣ-нибудь подъ тѣнью или ковыряетъ лапти, а стадо, пущенное на произволъ, бродитъ гдѣ попало. Въ праздникъ же пастухъ всегда угощается въ деревнѣ и ему никто не смѣетъ слова сказать. На всѣ праздницкія пастухи ходятъ другъ къ другу въ гости; деревенскій пастухъ водитъ ихъ изъ дома въ домъ, до стада же имъ нѣтъ заботы -- оно брошено безъ присмотра; сплошь и рядомъ случается, что послѣ праздницкой, другой крестьянинъ ищетъ лошади или коровы дня по три и совсѣмъ не находитъ. Это -- одно изъ золъ, разоряющихъ крестьянъ; животомъ богатъ крестьянинъ; но гдѣ же можетъ быть хорошъ скотъ, когда такъ дурно пасутъ его лѣтомъ. На это зло не обращаютъ вниманія. Стоитъ ли заниматься такой дрянью, какъ пастухи; безъ нихъ у насъ есть много важныхъ дѣлъ!...

Къ ночи разгулъ пошелъ шумнѣе, завязывались во многихъ мѣстахъ драки, не мало было побито скулъ и носовъ, не мало валялось на улицѣ и за дворами пьяныхъ. Пѣсни далеко разливались въ воздухѣ по зарѣ и вплоть до утра народъ бродилъ и оралъ на улицѣ.

II.

Въ избѣ у Евдокима Немочая было собраніе. Въ переднемъ углу за столомъ сидѣлъ крестьянинъ въ александрійской рубахѣ лѣтъ подъ шестьдесятъ, но здоровый и бодрый; кое-гдѣ пробивалась въ густыхъ рыжеватыхъ его волосахъ сѣдина, лицо его все заросло волосомъ, борода и усы вились космами и закрывали всю грудь; изъ подъ густыхъ и длинныхъ, нависшихъ бровей сверкали маленькіе, зеленоватаго отлива глазки и бойко бѣгали съ предмета на предметъ; носъ немного расплылся по лицу и оканчивался плоскою пуговицею, рдѣвшею багроватымъ цвѣтомъ и покрытый изрѣдка блестящими волосами. Это былъ Знатный. Съ Знатнымъ рядомъ сидѣлъ немного помоложе его земской съ совершенно плѣшивой головой и съ широкой бородой, распущенной по груди, какъ вѣеръ, русаго цвѣта. У окна возлѣ Земскаго помѣщался Немочай; ему было пятьдесятъ-пять лѣтъ, но онъ казался старѣе своихъ товарищей; сухощавое, чистое лицо его все было покрыто морщинами; въ темнокаштановыхъ волосахъ его много было сѣдины, борода его была не велика, клиномъ; рѣдкіе волоса, цвѣта близко къ черному, были жестки и грубы какъ конскій волосъ. Далѣе кругомъ стола сидѣли Осипъ Тимоѳѣевъ, Парѳенъ Ѳоминъ, Архипъ Черный, Парѳянъ Карповъ, Ѳилатъ Александровъ, все пожилые крестьяне. У чулана, опершись на липу, стоялъ старшій сынъ Немочая, Ѳома, здоровенный дѣтина лѣтъ тридцати бѣлый и румяный, съ занимающеюся бородой золотистаго цвѣта по всему лицу.

-- Одолѣла насъ вражья сила, говорилъ плавно, не торопясь, Знатный, ровнымъ голосомъ:-- попустилъ Господь по грѣхамъ нашимъ, и не откуда ждагь намъ спасенья.

-- Сами вы виноваты, Антипъ Спиридонычъ, отвѣчалъ ему разбитымъ, тонкимъ голосомъ Немочай.-- Не хотѣли жить въ святомъ согласіи, распустили дѣтей своихъ, вотъ и прогнѣвили Господа-Бога и послалъ на васъ скорбь великую, яковаже не бысть отъ начала вѣка.

-- Не такъ думаютъ, Евдокимъ Михайлычъ, замѣтилъ земскій:-- высоцкіе; они этимъ похваляются, новизна ихъ обольстила, глаза заслѣпила, считаютъ они великимъ благодѣяніемъ и молютъ еще за графа Бога, что далъ имъ льготъ столько.

-- Антихристово навожденье, отвѣчалъ Немочай.

-- Нечѣмъ намъ хвалиться, сказалъ Знатный:-- было плохо житье, теперь еще плоше приходится, а впредь и не уразумѣешь, что будетъ. Да вотъ хотя бы на счетъ такихъ порядковъ, что вы скажете? Вотъ, Никонъ Степанычъ, прочти-ка эту граматку, пусть послухаютъ хрещоные да умомъ-разумомъ раскинутъ, что изъ этого выйдетъ.