-- Не въ томъ дѣло, что отецъ за волосы трясъ; бивалъ онъ меня и больнѣе, да не плакалъ; а въ томъ, что въ тебѣ жалости нѣтъ ни на волосъ!
-- Жалѣтъ-то нечего. Аль ты умирать сбираешься, аль въ солдаты задумалъ?
-- Можетъ, и задумалъ... не почемъ знаете.
-- Да ты никакъ, парень, и въ самомъ дѣлѣ рехнулся. Какое у тебя горе?
-- Какое горе? Груня, Груня! Жалости въ тебѣ нѣтъ. Вотъ хоть бы мы съ тобой, стоимъ, а ты мнѣ слова ласкова не вымолвила. А вотъ отецъ еще меня за волосы оттрясъ; а за что? Заслышалъ твой голосъ и не утерпѣлъ, чтобы хоть однимъ глазкомъ взглянуть на тебя.
-- За дѣло; не заглядывайся!
Она лукаво улыбнулась.
-- Дивья тебѣ такъ говорить, когда въ тебѣ, можетъ, жалости ко мнѣ нѣтъ; а я...
-- А ну, что ты?
-- Что я! А вотъ что я, заговорилъ онъ съ особеннымъ воодушевленіемъ:-- когда не вижу тебя, все думвю о тебѣ; а если заслышу твой голосъ, такъ хоть ножъ къ горлу ставь, а ужь загляну на тебя. Я не въ тебя!