Не вдругъ еще разошлась сходка; мужики долго шумѣли, спорили и разсуждали, но вели себя скромно: самые задорные изъ нихъ, осмѣлившіеся поднять руку на начальство, тутъ же улизнули домой, чтобы спрятаться или какъ нибудь избѣжать наказанія. Быстро разнеслась вѣсть о сходкѣ съ ея происшествіями, но больше всего толковали объ Аракчеевѣ и объ антихристѣ; нѣкоторыя бабы начали увѣрять, что онѣ даже видѣли, какъ антихристъ леталъ огненнымъ змѣемъ ночью. Паническій страхъ напалъ на всѣхъ; дѣвки по ночамъ не смѣли высунуть ногу за двери; объ ребятишкахъ и толковать было нечего, когда взрослые вздрагивали и крестились, если ночью слышался стукъ или крикъ, а когда завывала собака, приводило всю деревню въ ужасъ. Работа шла не споро; чуть только появлялось въ полѣ два-три мужика, собирались вмѣстѣ и толкамъ не было конца. Все какъ-то распустилось, дѣло валилось изъ рукъ, ждали все чего-то. А время все шло да шло; насталъ и сентябрь, темные вечера, ненастье, мелкій безпрерывный дождь, сильные вѣтры и пронзительный холодъ. Толки объ Аракчеевѣ и антихристѣ стали стихать, народъ поуспокоился, страхъ поупалъ.
Вечеръ былъ такой темный, хоть гласъ выколи. По Естьянамъ брелъ пьяный мужикъ, высоко подымая ноги и шлепая ими изо всей силы; грязь летѣла отъ него во все стороны и попадала ему въ лицо, что приводило въ ярость мужика; онъ еще сильнѣе топалъ, произнося во улицу фразу, которая никакъ не могла относиться къ грязи -- а грязь еще больше его облипала. Повременамь онъ останавливался и заводилъ разговоръ съ самимъ собою или затягивалъ пѣсню во всю мочь и на первомъ же словѣ обрывался. Въ избахъ пылала лучина и бросала яркій свѣтъ только на тѣ мѣста на улицѣ, куда приходились окна, отчего между домами мракъ былъ менѣе. У каждаго дома мужикъ останавливался и внимательно смотрѣлъ на окно "А! Петрухинъ! произносилъ онъ, узнавая домъ:-- значится изба дальше за Мирономъ на углу... Петрушка! подлецъ!" оралъ онъ во все горло. "Не одналь..." заводилъ онъ нѣтъ и обрывался, плевалъ и бранился. "А вотъ и Миронъ... произносилъ онъ, добавляя одну неизбѣжную фразу.-- А человѣкъ хорошій... Хорошій человѣкъ... А ну его!.. Вотъ Аракчеевъ всѣхъ поровняетъ... солдатами подѣлаетъ..." разсуждалъ онъ, стоя противъ Мироновой избы на свѣту. "Ну что жь?.. солдатомъ такъ солдатомъ... Развѣ мы не съумѣемъ?... Здравія желаемъ ваше -- ство!" заоралъ онъ во весь ротъ, хотѣлъ вытянуться, потерялъ равновѣсіе и прямо сорвался въ грязь. Фразы посыпались одна за другой; но онѣ ему не помогали: только что онъ хотѣлъ приподняться на рукахъ, руки ему измѣняли, онъ снова падалъ. Съ полчаса барахтался несчастный, всю грязь размѣсилъ, отъ маковки до пятокъ вывалялся въ грязи, извертѣлъ извѣстную фразу на разные лады до невозможнаго, и все не могъ выбраться изъ грязи и никто не шелъ ему на помощь, хотя и слышали его брань и даже близко отъ него стояли дѣа человѣка.
У самаго угла избы давно стоялъ Калина съ Груней; первый опахнулъ ее своимъ кафтаномъ и крѣпко жалъ рукою, нашептывая ей что-то въ ухо. Груня смѣялась по тихоньху и старалась высвободиться изъ рукь Калины.
-- Ну, полно, пусти, говорила Груня.
-- Погоди еще часочикъ, куда торопиться? отвѣчалъ Калина.
-- Аль завтра дня не будетъ?
-- Какъ знать, что завтра будетъ. Мудреныя времена настали, Груня! Отецъ только и знаетъ, что толкуетъ о преставленіи свѣта, объ антихристѣ. Страсти такія, что ужасъ! Кажиной день у насъ изба полна народу, по ночамъ ходятъ. Ѳома съ ногъ сбился, все по деревнямъ бѣгамши. И что только они затѣваютъ?
-- А что они затѣваютъ?
-- Все народъ сбиваютъ, чтобъ стояли міромъ да не давались бы бриться, какъ солдатъ нагонятъ.
--А развѣ солдаты къ намъ идутъ?