-- Вѣстимо, такъ лучше, сказалъ Ларіонъ и собраніе разошлось.
VII.
Въ Новгородѣ, въ Славномъ концѣ, находился большой деревянный домъ за высокимъ заборомъ; густо кругомъ дома разросся садъ и закрывалъ его со всѣхъ сторонъ; ворота постоянно были на замкѣ, а на дворѣ лаяла большая цѣпная собака. Внутри домъ отличался безукоризненной чистотой. Въ большой комнатѣ весь передній уголъ былъ убранъ старинными образами, большею частію въ богатыхъ окладахъ; передъ образами теплилось три лампадки; убранство комнаты отличалось простотою; столы, кресла, шкафы докладывали о древности своего происхожденія, хотя, благодаря аккуратности и опрятности хозяйки, сохраняли приличный видъ. Сама хозяйка -- Ананьишна, женщина лѣтъ пятидесяти, здоровая и объемистая -- постоянно творила молитву; она прибирала въ комнатѣ, когда къ ней явился земскій съ товарищами.
-- Никонъ Степанычъ! Ѳома Евдокимычъ! восклицала Ананьишна.-- Да здоровъ ли Евдокимъ-то Михайлычъ, какъ поживаете?
-- Да ништо, слава-богу, отвѣчалъ Ѳома.
-- Боже, очисти мя грѣшную! Гости дорогіе! Господи Ісусе! Ставь-ка самоваръ, Танюша. Ахъ, Господи совсѣмъ не ждала, хлопотала Ананьишна.
Подали самоваръ; гости расположились и усѣлись къ столу чаевать.
-- Что же, какъ васъ Богъ милуетъ? Все ль у васъ по хорошему? Господи! помилуй мя грѣшную, говорила Ананьишна.
-- Пока еще Богъ грѣхамъ нашимъ терпитъ, а впредь на него уповаемъ. Приходится-то намъ плохо, матушка ты наша благодѣтельница, отвѣчалъ земскій.
-- Не говори, Никита Степанычъ, послѣднія времена настали, народъ весь помутился. Господи помилуй! произнесла Ананьишна.