-- Въ это время я схоронила моего покойничка Ивана Васильевича, осталась отъ него тяжелою. Прихожу, этакъ, я къ Настасьѣ Ѳедоровнѣ -- я таки частенько къ ней ходила: бывало, пѣсенъ попоешь и сказочку ей разскажешь, да и выпьешь съ ней за компанію, а всегда такое хорошее вино пьешь, шампанское называютъ. Особенно весело проводили мы время, когда барина не было дома. Заставитъ этакъ, дѣвушекъ своихъ пѣть плясовую -- ну, я и попляшу грѣшнымъ дѣломъ; надобно же было потѣшить ее: была добра и ласкова до меня.
-- Вотъ такимъ манеромъ я сижу у ней, а она и говоритъ мнѣ: "Авдотья, ты, кажется, въ тягости?" -- "точно такъ, сударыня, Настасья Ѳедоровна" отвѣчаю я. "Счастливая!" сказала она, вздохнувъ. "Ужъ какое мое счастье!" отвѣчаю я: "осталась сиротой; куда мнѣ съ маленькимъ-то дѣваться? Хоть бы поднять тѣхъ-то, что есть" -- а у меня было тогда двѣ дочери на возрастѣ; умерли сердечные! "Отдай мнѣ твоего ребенка, когда родишь" говоритъ мнѣ Настасья Ѳедоровна. А я ей: "Да зачѣмъ это вамъ, сударыня?" -- "Пожалуй, я тебѣ скажу, говоритъ, только съ условіемъ, чтобъ ты никому неразболтала; а если проболтаешься, то, непрогнѣвайся, я по своему съ тобой раздѣлаюсь; вѣдь ты меня знаешь. Барину хочется имѣть наслѣдника -- вотъ и будетъ наслѣдникъ. Согласна ты или нѣтъ?" -- "Да какъ же это, сударыня, я отдамъ свое дѣтище еще въ утробѣ?" спросила я. "Это все-равно; но только съ тѣмъ, чтобъ ты не смѣла и виду подать, что онъ твой; я его выдамъ за своего роднаго," говоритъ мнѣ она. Страшно стало мнѣ отъ такихъ словъ. "Да какъ это, сударыня, отказаться отъ своего дѣтища? это смертный грѣхъ" говорю. "Полно тебѣ, глупая! Нашла грѣхъ устроить счастье своего дѣтища! Баринъ тоже будетъ считать своимъ роднымъ, сдѣлаетъ своимъ наслѣдникомъ -- извѣстное дѣло: онъ будетъ бариномъ". Обольстила она меня, окаянная, своими льстивыми рѣчами -- я согласилась. Порѣшили мы тутъ же такъ, что кто бы ни родился, мнѣ сказать, что родился мертвенькій, а его снести къ Настасьѣ Ѳедоровнѣ. Съ этого времени Настасья Ѳедоровна распустила слухъ, будто она въ тягости; ну, ей и повѣрили, особенно баринъ, радъ-радехонекъ былъ. Вотъ пришло время, мнѣ тебя и далъ Богъ. Агаѳошиха снесла тебя тайкомъ къ Настасьѣ Ѳедоровнѣ, а та -- извѣстное дѣло -- всему дѣлу дала видъ, какъ быть слѣдуетъ. Баринъ обрадовался и до сихъ поръ считаетъ тебя своимъ сыномъ. Вотъ какъ дѣло было!"
Мать моя замолчала. Горько зарыдалъ я въ отвѣтъ ей, и упавъ на грудь къ ней, горько плакалъ вмѣстѣ съ нею.
-- Матушка! Матушка! что ты сдѣлала? Ты погубила меня!... Только я это могъ сказать ей. Она ничего мнѣ не отвѣтила.
Шумскій сильно былъ взволнованъ; онъ не могъ болѣе продолжать своего разсказа.
-- Открытіе тайны не обрадовало меня (говорилъ, оправясь, Шумскій), оно скорѣе еще болѣе огорчило меня. "Правъ былъ генералъ, назвавшій меня подкидышемъ!" подумалъ я. Впрочемъ, это меня не примирило съ нимъ, оно не потушило въ моемъ сердцѣ мести. Я хотѣлъ мстить оскорбившему меня генералу, хотѣлъ мстить А*** и Настасьѣ, насильно вырвавшимъ меня изъ собственной моей среды и бросившимъ въ среду, совершенно-чуждую мнѣ, для своихъ корыстныхъ и прихотливыхъ видовъ; хотѣлъ мстить людямъ, законно пользовавшимся своими правами, не такъ, какъ я по воровски. Сначала я порывался идти къ А*** открыть обманъ Настасьи и представить ему мое несчастное и не естественное положеніе въ обществѣ и всю гнусность его поступка -- украсть человѣка изъ родной семьи и воровски дать ему права, незаконно пользоваться непринадлежащими ему именемъ, состояніемъ и честью, но меня удержала клятва, данная родной матери, и страхъ настасьиной мести моей матери за открытіе тайны.
Я отложилъ объясненіе съ А*** до болѣе удобнаго случая и уѣхалъ въ Петербургъ. Здѣсь я не удержимо предавался кутежу и буйству. А*** терпѣть не могъ пьянства -- оно было самымъ лучшимъ средствомъ мучить его. Сколько огорчало его мое поведеніе! Онъ плакалъ даже, но все не не оставлялъ меня: совѣтами, убѣжденіями и даже просьбами онъ старался исправить меня. Ему хотѣлось разстаться со мной, потерять любимую мысль -- оставить по себѣ наслѣдника своего имени и дѣлъ; но все было тщетно. Прибѣгали, впрочемъ, и къ строгимъ мѣрамъ, чтобъ меня исправить: меня сажали подъ арестъ на гауптвахту, но пользы не было. Я тѣшился огорченіемъ и отчаяніемъ А***. Не одинъ годъ прошелъ для него въ тщетномъ желаніи исправить меня.
Разъ, вечеромъ въ сентябрѣ, я былъ въ самомъ веселомъ расположеніи духа, сидѣлъ и покачивался на диванѣ, мнѣ докладываетъ мой Иванъ, что отъ А*** присланъ ко мнѣ нарочный съ очень важнымъ дѣломъ. "Подать его сюда!" сказалъя. Вошелъ посланный, растроенный и разтерзанный...
-- Что хрошаго скажешь? спросилъ я.
-- Баринъ приказалъ доложить вашему высокоблагородію, что Настасья Ѳедоровна приказала вамъ долго жить и просить васъ пожаловать похоронить.