-- Умерла?!... спросилъ я.
-- Точно такъ, отвѣчалъ посланный.
Какъ ни нормально было мое положеніе, но вѣсть о не чаяной смерти Настасьи встревожила меня.
-- Да какъ же она умерла? спросилъ я посланнаго.
-- Такъ-съ умерла-съ, отвѣтилъ онъ, и сколько я ни распрашивалъ его, ничего не могъ добиться.
На другой день я отпустилъ посланнаго съ письмомъ къ А***. Я писалъ, что смерть Настасьи меня такъ разстроила, что я захворалъ, а потому не могу пріѣхать. Мнѣ не хотѣлось видѣть и мертвой ненавистной мнѣ женщины. Впрочемъ, я послѣ, когда узналъ подробности смерти Настасьи, жалѣлъ, что не поѣхалъ полюбоваться на А***, какъ онъ оплакивалъ вѣрнаго и неизмѣннаго своего друга.
Настасья, какъ мнѣ разсказали послѣ, умерла насильственною смертью: ее зарѣзали. Звѣрскіе ея поступки вывели изъ терпѣнія людей, ее окружавшихъ. Жестокости ея были невыносимы; особенно она преслѣдовала одну дѣвушку, правившую при ней должность старшей горничной: ее звали Прасковьей. Прасковья была красивая, и красота ея была причиною ея мученій; она всегда носила на своемъ тѣлѣ синяки, неизбѣжныя слѣды тиранства Настасьи. Не проходило дня, чтобъ Прасковья не была бита; причинъ къ тому Настасья всегда находила много. Считая побои средствомъ слишкомъ -- слабымъ погубить дѣвушку. Настасья рѣшилась наконецъ тиранить ее ужаснымъ образомъ. Калеными щипцами, которыми Прасковья прижигала локоны Настасьи, она стала хватать ее за носъ, за щеки и уши, въ припадкѣ своего звѣрства. Положеніе бѣдной дѣвушка сдѣлалось невыносимо-тяжко, она невидѣла и не ждала себѣ спасенія. Да и кто же могъ спасти ее? Настасья была полною властительницею. А*** былъ слѣпо привязанъ къ ней, и стоны ея несчастныхъ жертвъ не достигали до него; про жестокости ея ни кто не смѣлъ сказать ему. У Прасковьи былъ братъ, лѣтъ восьмнадцати, исправляющій должность помощника повара. Вотъ одинъ разъ Прасковья, истерзанная Настасьею, рѣшилась броситься въ рѣку; переносить тиранство Настасьи стало ей не по силамъ. "Лучше умереть ей, чѣмъ тебѣ" сказалъ братъ. Они условились съ сестрой убить Настасью. Недолго ждали они удобнаго случая, чтобъ совершить убійство. А *** уѣхалъ куда-то близко; Настасья осталась дома и, по обыкновенію, еще съ утра напилась до-пьяна шампанскимъ и легла спать. Прасковья разослала всѣхъ изъ дому и позвала брата, провела его въ комнату, гдѣ спала Настасья и замкнула его тамъ. Поваръ былъ вооруженъ острымъ поварскимъ ножемъ. Какъ бы человѣкъ ни былъ ожесточенъ, а ему трудно рѣшиться въ первый разъ сдѣлать преступленіе; и еслибъ поваръ не былъ замкнутъ сестрою въ комнатѣ Настасьи, онъ, быть можетъ не рѣшился бы убить ее, а скорѣе убѣжалъ бы отъ нея; но его заставила необходимость убить Настасью. Со страхомь, потихоньку онъ подкрался къ ней и ударилъ ее ножомъ въ горло. Ударь былъ невѣрный: онъ только ранилъ ее. Настасья проснулась; она схватила правой рукой за острое лезвее ножа и, обрѣзавъ себѣ два пальца, стала бороться съ убийцей; но, запутавшись въ одѣяло, она скатилась на полъ; сколько она ни старалась защищаться, не могла. Она самыми лестными обѣщаніями старалась смягчить своего убійцу -- все было тщетно: онъ нанесъ ей одиннадцать ранъ, и она умерла, исходя кровью на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ такъ святотатственно клялась мнѣ. Свирѣпый мститель, обрызганный кровью, съ окровавленнымъ поясомъ явился на кухню и объявилъ о совершенномъ имъ злодѣяніи. Ужасъ поразилъ всѣхъ, когда узнали они объ этомъ страшномъ злодѣяніи.
Дали знать А***; впрочемъ, ему не сказали истины; ему сказали, что Настасья опасно больна А*** бросилъ всѣ дѣла и сломя-голову погнилъ домой. Верстъ за пять отъ дома сказали ему, что Настасья убита. Какъ женщина, зарыдалъ А*** при этой вѣсти, выказавъ все свое малодушіе въ этомъ случаѣ. Онъ метался и бился въ экипажѣ, нѣсколько разъ выходилъ изъ него, бросался на землю, снова садился въ экипажъ, приказывалъ гнать лошадей во весь духъ и тутъ же останавливалъ; ѣхать шагомъ и снова гналъ. Пріѣхавъ домой, онъ сказалъ окружавшимъ его: "Вы лишили меня неизмѣннаго двадцатисемилѣтняго друга -- лишите же и меня жизни". Печаль его была безгранична; она доходила до дикаго отчаянія. Онъ былъ похожъ на капризнаго ребенка, у котораго отняли игрушку; его нечѣмъ было утѣшить; онъ метался и плакалъ. Впрочемъ, такая глубокая печаль не помѣшала ему отмстить за смерть Настасьи самымъ жестокимъ образомъ. Кромѣ виновниковъ Настасьиной смерти, онъ приказалъ брать и отправлять въ острогъ всякаго, кто только произнесетъ имя Настасьи. Сколько пострадало въ это время невинныхъ и несчастныхъ жертвъ его мщенія? Похоронивъ своего неизмѣннаго двадцатисемилѣтняго друга въ церкви, въ своей могилѣ, А*** бросилъ всѣ дѣла и занялся однимъ только мщеніемъ..
Такъ кончила дни свои женщина, о которой сохранилась незавидная память. Ее рѣдко и неохотно вспоминаютъ наши жители съ невольнымъ ужасомъ и отвращеніемъ, какъ-будто страшась, что она и изъ могилы можетъ еще грозить людямъ бѣдою и несчасгіями. Страннѣе всего, что она живетъ въ памяти народа подъ именемъ Настасьи, какь-будто ей не было ни отчества, ни прозванія. Ни кто не придетъ на ея могилу ни помянуть ее, ни поплакать по ней!
Смерть Настасьи имѣла самое пагубное вліяніе на А***. Онъ съ ней, кажется, все потерялъ; его ничто не могло утѣшить: ни религія, ли дружба, ни его могущество, ни даже краснорѣчіе Юрьевскаго архимандрита Фотія. Тщетно утѣшали его друзья; тщетно церковный витія тратилъ свое краснорѣчіе -- А*** ничему не внималъ и былъ упоренъ въ своей неутѣшной горести. Онъ заперся въ своей усадьбѣ и совершенно бросилъ заниматься дѣлами, какъ будто съ Настасьею погибъ весь свѣтъ, какъ будто онъ жилъ и дѣйствовалъ только для нея одной.