-- Позвольте, сказалъ Ефимъ Васильичъ, взявъ за руки священника:-- прервать вашъ разсказъ и предложить вамъ вопросъ.
-- Извольте, сказалъ священникъ.
-- Чѣмъ вы объясните такую скорбь А***?
-- Это былъ капризъ испорченнаго сердца.
-- Быть не можетъ, чтобъ изъ одного каприза человѣкъ сталъ убиваться. Какая ему была охота мучить себя только изъ одного каприза?
-- Развѣ вы не знаете, какъ уродуются чувства человѣка, когда онъ развратитъ свое сердце? Гордостью и тщеславіемъ А*** убилъ въ своемъ сердцѣ всѣ добрыя чувства; онъ изсказилъ ихъ, замѣнивъ любовь холоднымъ эгоизмомъ и въ высшей степени самолюбіемъ. Повѣрьте, ему не такъ было жаль Настасьи, какъ досадно было, что люди отняли ее у него. Еслибъ Настасья оскорбила его самолюбіе, онъ, безъ всякаго сожалѣнія, прогналъ бы ее; но онъ не могъ помириться съ мыслью, что люди самовольно у него отняли ее тогда, какъ онъ совершенію былъ убѣжденъ, что безъ его вѣдома и противъ его воли ничто не должно было дѣлаться
-- Такъ вы думаете, что это не была искренняя печаль о потерѣ друга?
-- Что могло быть общаго у него съ Настасьею? Настасья была простая, необразованная женщина; она никогда не могла быть его другомъ. Другомъ нашимъ можетъ быть тотъ, съ кѣмъ мы дѣлимся своими чувствами, впечатлѣніями и надеждами, кому довѣрчиво мы передаемъ тайны нашихъ мыслей и желаній, въ надеждѣ получить совѣтъ, или одобреніе, или теплое участіе, съ кѣмъ мы любимъ разсуждать о самыхъ задушевныхъ предметахъ безъ опасенія быть осмѣяннымъ и выданнымъ.
-- Да она и была, можетъ-быть, такимъ другомъ?
-- Этого не могло быть! По грубости и необразованности своей, она даже не могла понимать вовсе желаній и намѣреній А***; между ними никогда не могло быть, такъ называемыхъ по вашему, интимныхъ разговоровъ. Кромѣ сплетень, она, при всемъ своемъ желаніи, завести разговоръ, не въ-состояніи была ничего передать ему. Да и А*** совершенно не былъ способенъ къ дружбѣ.