-- Чего ты изгиляешься, съ тобой добромъ говорятъ, сказалъ ему крестьянинъ.
-- Да видишь тебѣ языкъ мой понадобился; а горя моего ты не знаешь, отвѣтилъ Петруха.
-- Какое у тебя горе? Бога-то гнѣвить тебѣ нечего, всѣмъ Богъ наградилъ.
-- А кто добывалъ? Я, говорилъ Петруха, колотя себя по груди кулакомъ. А вотъ поѣду и все пропью, и лошадь пропью и телѣгу пропью! Вотъ, ей Богу, пропью. Вотъ тѣ Христосъ! пропью.
-- Никово не укоришь этимъ.
-- Нѣтъ укорю! Я все нажилъ, мое добро! Съ утра до темной ночи работалъ, рукъ не опускалъ. Видишь какой животъ у меня,-- Петруха указалъ на лошадь,-- дома пара еще лучше этой, и тѣхъ пропью, коли на то пошло!
-- Да съ чего ты такъ ерепенишься?
-- Будешь ерепениться, когда моимъ добромъ помыкать стали. Такъ вотъ имъ... Въ сундукѣ пятьдесятъ рублей есть -- и тѣ пропью, коли на то пошло! Видишь рубаха не рубаха,-- штаны не штаны; а онъ только по посѣдкамъ знаетъ ходить, да разгуливать; а Петруха батракомъ служитъ. Ты Митюшку-то, брательника моего, знаешь? Петруха наклонился къ самому носу крестьяина, который разговаривалъ съ нимъ и снова выпрямился.
-- Знаю отвѣчалъ ему крестьянинъ.
-- Ну такъ и знай! А я раздѣлюсь, коли вздумали моимъ добромъ распоряжаться.