-- А грѣхъ-то? Тебѣ и не грѣшно будетъ на старости лѣтъ отца оставить, что выростилъ тебя, да на ноги поднялъ. Э-эхъ Петруха, Петруха!
Петруха заплакалъ.
-- Головушка моя горемычная, горемычная -- да побѣдная, обижаютъ меня всѣ, и за что? за доброе, за стараніе!-- причиталъ Петруха, захвативъ руками себя за голову.
-- Съ чего это онъ? спросилъ сосѣдъ говорившаго съ Петрухой крестьянина.
-- Ни съ чего. Аль невидишь, что пьянъ. Тверезвый мужикъ золотой, а какъ выпьетъ и пойдетъ привередничать.
Подали лодку; мы поѣхали на ту сторону, а Петруха остался на берегу оплакивать свою горькую судьбу и такъ сильно, что на другой сторонѣ было слышно, какъ онъ охалъ.
II.
-- Кусомъ везетъ лошадь, какъ, все-равно, и человѣкъ, говорилъ мужикъ, съ которымъ я ѣхалъ въ телѣгѣ на маленькой чахлой лошаденкѣ.
-- Еще ребенокъ, продолжалъ мужикъ, стегнувъ легонько кнутомъ по спинѣ лошадь,-- на четвертую траву только пошла. Добрая бы вышла изъ ней лошадь, если бы не посбили тѣла, одна стала -- отд о ху нѣтъ; а работы въ волю.
-- Отчего же другой не заведешь? спросилъ я.