Салфеточки чистенькие... Ишь ты... на комоде... на кресле... Веера на стенах развешаны... Фотографии в рамочках... На абажуре бумажные цветы... С уютом живут... Вот оно, значит...
А она вчера с первого взгляда понравилась Ивану Макаровичу. Молоденькая, видно, из начинающих. И не навязчивая. Иная так пристанет, что и глядеть на нее противно, а эта даже не затронула. Только посмотрела и медленно пошла рядом с ним. Сама в темном пальтишке, а в ушах простенькие, маленькие сережки, как у барышень.
Спящая вздохнула с легким хрипом, повернулась набок и открыла глаза. Она проснулась совсем как обыкновенная, простая, спокойная женщина. Ивану Макаровичу почему-то казалось, что эти должны просыпаться как-то иначе.
Она оглядела свою комнатку, с видимым удовольствием остановила на минутку глаза на туалетном столике, покрытом розовой кисеей с бантами, на маленькой вазочке из голубого матового стекла на комоде и улыбнулась. Потом взглянула на Ивана Макаровича, скользнула глазами по его плоскому носу, пушистым русым волосам, впалым щекам и рыжей бородке и вдруг засуетилась.
-- Виновата, заспалась я. Вы тихонько так проснулись, я и не заметила.
Ивану Макаровичу понравилось, что она говорит ему "вы".
Он спустил с кровати худые ноги, покашлял и сказал:
-- Я всегда рано просыпаюсь. У меня будильник на восемь часов поставлен, а я ему никогда звонить не даю. Только он соберется трещать, а я уж его прихлопнул.
Ему было странно, что рядом с ним одевается женщина.
Она шуршала бельем, очень чистым и опрятным, поспешно заплетала черную смоляную косу, и волосы у нее были хорошие, густые, молодые. Он заметил еще, что сорочка у нее простая, без всяких кружев и лент, какая-то скромная, домашняя, и это ему было приятно.