Аким Саввич сделал страшное усилие и широко раскрыл растерянные глаза.
-- Я говорю, не врет ли только? Божился он, урядник-то. Ежели, говорит, змее в рот плюнуть, так ей больше минуты не прожить. Сейчас упадет и издохнет. Только попасть надо ей в самую морду, на самую жалу.
Аким Саввич понял, что заснуть не удастся. Надо терпеть. Он перемог себя и с трудом приподнялся на локте.
-- Очень даже просто, -- сказал он, постепенно овладевая речью. -- Ежели для нас змеиная слюна -- отрава, может, когда человек наплюет, для змеи тоже -- яд.
Старуха подняла голову, медленно выпрямилась и оперлась на спинку стула. Потерла рукой поясницу.
-- Ох, болит. Саша вчерась уксусом растирала, кожу со спины содрала, а все ломит. На слободке баба есть, говорят, лечит зеленой мазью какой-то и заговором. Позвать бы, что ли.
-- Отчего не позвать, все испробовать надо, -- сказал Аким Саввич и опять зевнул раскатисто: -- А-а-ха-ха-а-ах...
-- А сердце мое... совсем никуда, -- махнув рукой, сообщила Мавра Тимофеевна. -- Иной раз, как гвоздь в нем железный торчит. Ни тебе вздохнуть, ни разогнуться. Видно, конец приходит, карачун. Уж я и то думала: не дождаться мне того "белого человека", -- рассказывала я тебе, как гадалка напророчила? -- Возьмет сердце и треснет, как пузырь.
Аким Саввич окинул мать медленным взглядом, ощупал глазами холодно и внимательно.
-- Что вы, маменька! Сто лет жить будете.