-- Вот что, Аким...
Старуха говорила лениво и рассеянно, как о самом обычном:
-- Ты так сделай. Когда мне худо станет, сейчас зови первеющих докторов, самых лучших. И прямо в ноги им кланяйся: спасите мою мать дорогую, Христа ради. Она у меня одна. Без нее, мол, и я дня не проживу, от горя помру. Слышишь?
-- Слушаю, маменька, как же иначе? Который сын любящий...
Старуха опять прислушалась к его голосу.
-- Ты чего улыбаешься?
-- Помилосердствуйте, Бог с вами! -- испуганно вскрикнул Аким Саввич. -- Да я и не думал вовсе.
Мавра Тимофеевна все еще казалась спокойной, но пальцы ее опять злобно забарабанили по набалдашнику палки. Потом на щеках выступил румянец, губы сжались.
-- А ты что станешь делать, когда я помру?
Еще раз Аким Саввич скользнул глазами по твердому, сухому лицу матери, обрамленному тугим белым платочком, по острым крепким плечам, по всему ее кряжистому телу до самого низу, сколько мог увидеть, и подумал: "Крепка-а".