-- Саша.
Ответа не было.
Тогда она приподняла голову и оглянулась.
Спала или не спала? Ей казалось, что она даже и глаз-то, не смыкала.
Саша, видно, только что ушла.
Старуха тронула стул.
-- Теплый. Сашке лишь бы с рук сбыть. Только отвернешься, а она уж хвостом след замела. Обнаглела. Давеча чисто с гвоздя сорвалась, вбежала в комнату: "Я, Мавра Тимофеевна, не могу для вас шить при такой лампе тусклой". Прежде шила, небось, и глаза не болели. А лампа, как лампа. И голос противный у нее стал, тошно слушать. Что Саша, -- Аким, родной сын, и он куда-то в сторону рыло воротит. Дома стал засиживаться, раньше этого не было. С Сашей у него что-то: разговоры разговаривают, а как войдешь, замолчат. Этот все больше улыбками донимает. Обращение у него почтительное, но иногда слышно по голосу, что улыбается он чуть-чуть. Я, дескать, свое знаю про тебя. Ух!
Старуха резко повернулась набок и спрятала руку с оборочками под красное стеганое одеяло.
-- Ну, пускай их. Об этом, обо всем, еще будет время подумать. А вот то, другое, тягостное и важное, не ушло; гнездится в сознании, как и раньше, отбрасывает темную тень на каждую мысль.
С тех пор как зарезался бритвой акцизный чиновник Лебедев, у старухи сплошные неприятности. Никогда еще должники ее на себя рук не накладывали, и вот случилось. Теперь вертись из-за него.