До Мавры Тимофеевны дошли даже слухи, что родственники уговаривают старика Лебедева подать на нее жалобу прокурору насчет ростовщичества.
Опасного тут, положим, ничего нет. Старуха сама, как говорится, от семи собак отгрызется. Пускай хоть министр приедет допрашивать и в лепешку расшибется, чтобы дознаться, сколько же она в действительности выдала покойному Лебедеву под векселя, этого ему не выведать. Кто это может доказать? Саше, правда, известно в точности, да Саша не выскажет, если не велеть ей.
Мавра Тимофеевна силится и не может вспомнить, каким это образом Саша в родстве с семьей Лебедевых. Не то мать Саши была дальней родственницей старика Лебедева, не то отец ее приходился Лебедеву чем-то.
Ходила к ним Саша редко и только в последнее время зачастила. Книжки у них какие-то читают; люди по вечерам собираются, учатся наукам.
А насчет этого сына иного, покойника Василия Игнатьевича, сказывала тогда Саша, что объявился у него необычайный голос. Поет -- стекла дрожат. Будто бы диакон из Троицкой церкви в изумление приходил. Петь хочет учиться, а средств нет. У них, мол, деньги имеются, да отданы под закладную. Стала Саша просить дозволения чинушку этого привести к Мавре Тимофеевне насчет денег. Чтобы ему взаймы под векселя. Поговорили не раз и не два. Еще Никитишна тогда советовала: "Не давайте ему денег, Мавра Тимофеевна". Наконец, договорились все же. Векселя векселями, а чтобы было еще поручительство отца. Вот принес он векселя с надписями, Аким проверил, написано правильно. Выдала она деньги, и ладно. Пришел срок, денег у чинуши не оказывается, платить нечем. Туда-сюда, просит, молит. А у нее такого правила нет, чтобы отсрочивать. Время подошло, -- плати. Не ты заплатишь, отец заплатит.
Вот тут-то и обнаружилось. Поручительство-то оказалось подозрительным, даже наверно, можно сказать, с фальшью. Ну, что ж, спускать ему, что ли? "На нет, дескать, и суда нет, идите с Богом, папаше кланяйтесь". Да он первый стал бы смеяться. Дура, сказал бы, старая. Вот как я ее вокруг пальца обернул.
Таким-то и надо судом пригрозить, да и посадить-таки в холодную за художества за этакие.
А перво-наперво обещалась ему Мавра Тимофеевна к отцу его сходить, глаза ему открыть на милого сынка.
Посидел он, подумал. -- Это, говорит, госпожа Вахромеева, ваше прямое право. -- А у самого голос обрывается. -- Воля ваша. С тем имею честь. -- И ушел. А к вечеру бритвой себя по горлу и полоснул.
Вспоминаются странные Сашины слова. Как узнала она про это, забилась в подушку и целый день ревмя ревела: не себя, мол, зарезал, меня, говорит, меня изничтожил. -- Это отчего же тебя? Ты при чем же тут? -- А вам, говорит, этого объяснить невозможно, при вашем понятии о жизни. -- И правда, узнать нельзя Саши с тех самых пор, будто всю перевернуло.