Мало ли что ей, такой-то озлобленной, теперь может войти в голову... А вдруг проболтается, выскажет, на каком проценте порешили и сколько ему под векселя очистилось наличными. Вдруг выдаст... Сказать бы ей, что ли, чтобы молчала. А может быть, еще хуже, ежели сказать, -- на мысли наведешь.
Опять лезет в душу неизбывная тревога. Одни и те же думы на разные лады переворачиваются в мозгу, катятся впустую по своим собственным наболевшим следам. Ночью, как и днем, нет от них покою.
Саша совсем теперь не ходит к Лебедевым, сама говорила Акиму, -- соображает старуха. -- Книжек никаких домой не приносит, так что, наверно, не врет. Да и ничего она никому не докажет. Сраму только от этого много.
А вот она!.. Вот острая заноза в душе... Спустя малое время после похорон, дня три-четыре тому назад, явилась к Мавре Тимофеевне старуха Лебедева, вся черная, в глубоком трауре. Заговорила. Речь у нее холодная, строгая; каждое слово из себя выжимает. Пришла, мол, за векселями сына. Деньги для оплаты их вынула из сумочки.
Мавра Тимофеевна, сбитая с толку и даже немного испуганная, засуетилась.
-- Прошу пожаловать в гостиную... Хотя не имеем чести... но очень рады... Сейчас насчет чайку...
Но Лебедева осталась в передней. От чаю отказалась.
-- Нет, извините, спешу. Покорнейше прошу выдать мне векселя и деньги получить. А я тут обожду минуточку.
Векселя она небрежно смяла и сунула в ридикюль; едва простилась и ушла, не прикрыв даже за собою двери.
Этакая... У самой сын мошенник, подписи подделывал, а она туда же суется с гордостью. Ох, унизилась я перед ней, унизилась, -- подумала Мавра Тимофеевна и от стыда впилась ногтями в подушку и, как раненая, заметалась в постели. Толстое стеганое одеяло вздулось горбом и сползло с ее плеч.