Она вспомнила, что не закончила уборки. Оглянула гостиную. Здесь, кажется, уже прибрано.
Никак не могла сообразить.
Да, ведь она еще масла в лампадки подливала и шкафчик обтерла.
Растворила двор в комнату Акима Саввича.
Полутьма... Ставни приоткрыты. Сизый дым и запах пота; весь пол в плевках и окурках. Саша сама поставила Акиму пепельницу на ночной столик, а он все-таки бросает папиросы на пол. У постели куча недавно снятого грязного белья; под стулом валяется старый черный галстук.
Саша распахнула ставни и растворила форточку. Из окна брызнуло светом радостным и ослепительным. Широкий дымный столб солнечных лучей уперся в пол и под ним, пересеченное густо черными полосами, зажглось отражение окна, горячие золотистые квадраты. Из форточки пахнуло осенним ветерком, и сизый табачный дым заклубился в комнате, поредел и пополз кверху.
Скромная и простенькая в своей синей кофточке и лоснящейся черной юбке, девушка стояла, закрыв глаза и наклонив милую головку, гладко причесанную, рыжеватую под лучами солнца. Под волосами у нее красновато светилось изящное, маленькое ухо; на ярко-красных полных губах горела солнечная искра; от бледного лица исходили белые лучи. На полу неподвижно лежала Сашина тень -- черная как уголь.
Тепло долгим поцелуем прильнуло к ее темени, нежно щекотало ей шею, стекало вниз по груди и плечам и жарко ласкало кисти рук.
Глубокая, несытая, до слез страстная жажда ласки взволновала девушку. Смутно вспомнилась мать. Саша ее почти не знала... Теперь в памяти ярко выступил только один ничтожный случай: пришла ее мать пьяной к Насте прачке, у которой временно жила Саша, пока не попала сюда полу-приемышем, полу-прислугой. Что-то такое произошло: мать бранилась и разбила чайник. А на подбородке у нее была длинная царапина с опухшими краями. И в воспоминаниях мать все же осталась доброй... жалкой и доброй. Царствие ей небесное! Бог ей простит, Бог ей все простит.
"Ночная кошка на крыше..." -- опять прозвучало в ушах девушки, и она даже застонала, нагнувшись вперед, как от боли.