Мигая слезящимися глазами, старик посматривал на нее с улыбкой.
-- Эх, дочка! Тебе бы, по твоим годам, на одной ножке плясать. Мне, например, про внучку пишут из деревни -- тоже твоих годков будет девчонка, -- целый день волчком вертится. Я ее маленькой видал: антиресная, непоседа, хохочет. Прямо сказать -- коза.
Девушка бледно улыбнулась.
-- Пройдет.
Старик подмигнул.
-- Хозяйка обидела?
-- Ну да, и от нее, -- нехотя промолвила Саша.
-- Правды не утаишь, -- сказал Яков, -- старуха угарная, злая. Ей человека обидеть все равно, как мне, например, портянки снять. Деньги чересчур обожает. Сказывают, гребет у людей не на живо -- на смерть. Эх! Жизни у нас нет настоящей, -- ни человека, ни тварь не жалеем. А то бывает, например, иной дереву сочувствует, портить его не позволит, а сам у человека душу вынимает. Так вот и хозяйка. Дубок Ферапонта Саввича во дворе решеточкой обнесла, уж как бережет, а для людей она хуже... О-ох, грехи. А отчего это так? Все через то, что мы нечисть едим.
Яков оживился, попал на свою любимую мысль. Он торопливо полез в карман, поглядывая на грачей, круживших над крышей церковного дома, и понюхал табачку из крохотной черной табакерки.
-- Ишь, птица на дереве не сидит. Это к холоду, -- сказал он, крякнув и с трудом засовывая табакерку в карман. -- Вот я говорю тебе, дочка, самую истинную правду: все, что мы в себе принимаем, есть нечистое и заразительное.