Большой толстый грач нырнул вниз с высоты и опустился на землю, в нескольких шагах от ворот. Закатное солнце, как в зеркале, блеснуло в его лоснящемся черном крыле.
Саша залюбовалась
-- Смотри, дедушка.
-- Сказано, к холоду, -- ответил Яков, отвлекшись на минуту, и опять повернулся к девушке. Он не выпускал ее руку из своей дряблой, теплой ручки, не сводил с нее глаз и дышал ей в лицо каким-то старческим запахом.
-- Слушай-ка-сь, дочка, я тебе дело говорю. Все мы нечисть едим, и наши деды ее жрали, и какие в древности люди были, опять ее же вкушали. Только плод, который на деревьях растет и к земле не касается, есть чистая, апекитная пишша, окромя яблока, которая есть грешный плод. А от других никогда вреда не будет. И можно так сказать: ежели бы мы одно чистое ели, не было бы в нас лютости этой, а наоборот, была бы доброта.
Саша, слушала этот тихий, старчески нетвердый голос. Она понемногу проникалась нежностью и жалостью ко всему миру и к самой себе, той огромной печалью, которую иногда вызывали в ней звуки шарманки.
-- Человек добрым родится и добрым помрет, а в середке жизни натворит грехов и в злобе искупается.
Саше казалось, что слова эти доносятся к ней издалека, словно теплый ветер из дальних чудесных стран. Хотелось прислониться к плечу старика, прижаться лбом к его желтой бороде и плакать.
Грач взмахнул широкими крыльями, круто взмыл кверху, затем метнулся продольно, полетел вдаль, сначала черный, потом серый и, наконец, пропал в бирюзовом небе, в громадных пухлых облаках.
Старик рассказывал ей о деревне, о своей семье, о внучке, о книжках, которые читал с увлечением, -- и жизнь снова становилась простой и понятной. Все как будто зависело от самой Саши: сделать усилие, забыть о всяком горе, притвориться, что ничего дурного и страшного не случилось, и будет легко и радостно, как в детстве. Иногда ей даже удавалось целый день прожить такой искусственной жизнью. Как цветы на воде, на поверхности разума плавали несложные, тихие, приятные мысли. Чувствовалось, правда, что у многих из них есть длинные стебли, уходящие в глубину сознания, где темно и жутко, где с некоторых пор опять что-то нарастает, корчится от усилий, стонет и молится, но Саша остерегалась заглядывать в свою душу.