Старуха?
Аким шарахнулся в сторону и сел на постели, готовясь спустить ноги на пол. Саша замерла.
Нет, это где-то на улице.
-- Господи, сколько же мне еще жить в этом страхе? -- прошипел Аким. -- Всегда ходишь у себя в доме испуганным человеком. Жизнь проклятая! И так с самого сызмальства. Всегда, бывало, смотрю ей в глаза: ударит или мимо пройдет? Мальчишкой, пролил я однажды молоко, а она меня заставила вылизать его с полу, дочиста, чтобы и следа не осталось.
Саша не знала об этом. Неужели так было?
-- Очень просто. Даже язык потом распух, колодой во рту торчал, не ворочался. Теперь вспомню иной раз, как я, чисто пес какой, по полу елозил, и до сих пор такое унижение чувствую, что завыть готов, как тот же пес.
Сашу на минуту охватило желание отомстить за эти уста, которые она только что целовала.
Гнусность, какая. Над родным сыном.
-- Презрение я тогда к ней почувствовал, раз навсегда, на всю жизнь, -- продолжал Аким. -- Пускай она теперь хоть на кресте распнется, все равно презираю. Знаю я ее, каждую мысль вижу насквозь. Ты думаешь, для чего она это дело затеяла с жемчужной брошкой, что ты будто украла?
Саша порывисто прижалась к нему и зашептала: